Тишина, наступившая после затихших аплодисментов, была густой, липкой и абсолютно искусственной. Из этого болота из паники, софитов и полного отсутствия мыслей меня выдернул голос на импланте.

– Для начала Вам надо знать один приём, – сказал Рандли. – Все они будут стараться задать свой вопрос. Но Вам будет показано, на кого именно обратить внимание.

«А, понятно. Демократия в действии. Не «свобода», а «управляемый выбор». Не журналисты, а статисты с заранее выданными инструкциями».

В этот же момент перед моими глазами возникло словно бы ещё одно, уменьшенное и схематичное изображение зала. На нём ярко-зелёная стрелочка-прицел уже наводился на конкретное место. Место, с которого мне должны были задать «правильный» вопрос.

– Вам всё понятно? – спросил голос. В интонации сквозило сомнение в моей способности понять даже это.

– Да, понятно, – пробормотал я почти беззвучно.

Напряжение чуть спало. Хоть какая-то определённость. Пусть и унизительная.

– Хорошо. Смотрите внимательно, – продолжил он, и голос стал жёстче. – Будете самовольничать и Вас разорвут в два счёта. Зададут двусмысленный вопрос, на который Вы, растерявшись, дадите невнятный ответ. Дальше – несколько домыслов, пара уток в информсетях и через час Вам уже припишут всё что угодно. От тайного романа с андроидом до планов по восстановлению монархии. И, – он сделал едва уловимую, но весомую паузу, – Давайте лучше без этих… поисков правды, как в моём кабинете. Поверьте, Вам же будет лучше.

«Поверьте» – прекрасное слово в устах того, кому ты верить и мысли не допускаешь. Это не совет. Это – ультиматум в шёлковой перчатке. «Играй по нашим правилам и мы дадим тебе погладить голодных псов общественного мнения».

– Спасибо, – выдавил я. Похоже, он действительно был во мне заинтересован. Не как в человеке, а как в дорогом, хрупком и крайне взрывоопасном активе, который нужно уберечь от самоподрыва. Я даже почувствовал какую-то чёрную, липкую благодарность. Бррр, как же противно…

Мастер Рандли поднялся со своего трона. Хвала всем космическим богам, открытие этого мероприятия он взял на себя. Следующие пять минут я слушал, как он, не повышая голоса, производит на свет идеально откалиброванный словесный шум. О «гуманистических принципах на всех уровнях власти». О том, что мой «гражданский подвиг» обнажил «уязвимость системы перед хаосом и корыстью».

Идеальная, стерильная речь. Ни одной живой мысли, ни одного искреннего слова. Чистый продукт синтезатора информационной пыльцы, собранной с пластиковых цветов официальной риторики. Слушать это было все равно, что наблюдать как очень дорогой 3D-принтер печатает воздух. Но я был ему благодарен. Это дало мне передышку. Пять минут, чтобы собрать хоть какие-то осколки личности в подобие целого. Я даже позволил себе рассеянным взглядом пробежаться по первым рядам в надежде увидеть что-то человеческое. И нашёл. Того, кого ожидал увидеть здесь меньше всего. Эллия! Она сидела во втором ряду с отсутствующим видом. Или это показалось? Я присмотрелся, заставив глаза сфокусироваться. Если бы я раньше её не знал то мог бы с лёгкостью проскочить мимо. На ней был надет весь этот безупречный, дорогой камуфляж от кутюр: платье цвета космической пыли, незаметные, но убийственно дорогие украшения. Всё это делал её абсолютно похожей на всех богато одетых женщин. Как часть декора. Но это была лучшая маскировка из возможных.

Наши глаза встретились. В этом море отполированных, ничего не выражающих лиц её взгляд был живым. Он был… разумным. Она чуть заметно, только для меня, приподняла указательный палец, лежавший на колене. Не настолько, чтобы это заметили другие. Но, чтобы я понял: это не мираж. Это действительно она.

Неожиданный, острый как лезвие фрагмент реальности наконец ввёл меня в рабочее состояние. И всё остальное отошло на второй план. Появилась моя переменная. Неучтённая, но живая и опасная. Некое ожидание неожиданности, будто нападения со всех сторон сразу на фоне чистой адреналиновой ясности. Я расправил плечи, выпрямляясь в кресле. Туман в голове рассеялся, сменившись холодной концентрацией. Ну что ж. Теперь можно и в бой. Тем более, что мой «напарник» по этой комедии уже заканчивал свою речь и с достоинством опускался в своё кресло-трон. Что ж, мой спектакль начинается.

Я решил не заморачиваться на прелюдии. Зачем лить воду, когда все хотят крови? Под звуки последних, протокольных аплодисментов я повернулся к микрофону, который уже требовательно завис передо мной, словно хищная муха.

– Приветствую всех, – сказал я размеренно, – Итак… может у кого-нибудь есть вопросы?

По залу прошлась волна смешков. От желания задать вопросы тут, похоже, скоро бы и крыша поднялась. Вверх взметнулся лес конечностей – щупалец, лап, рук, манипуляторов. Это выглядело как внезапный, судорожный всплеск роста в каком-то безумном саду. Я сделал вид, что глубоко озадачен, даже слегка отклонился назад, будто меня отбросило этой волной энтузиазма.

– Извините, – начал я, поднимая руки в умиротворяющем жесте. – Но я, наверное, пока не готов удовлетворить… аппетиты всех присутствующих. Так что выберу наугад.

Я выдержал паузу, как профессиональный аферист перед тем, как назвать «случайного» победителя лотереи. Внутри черепа, на виртуальном экране, уже мигала цель – ряд и место.

– Например… по дате рождения одного из моих домашних питомцев. Итак… – ещё пауза, для драматизма, – Ряд сто восемьдесят два. Место двадцать.

Где-то в задних, «бюджетных» секторах поднялось существо. Голографический проектор тут же выхватил его, увеличив раз в пять, чтоб его все видели. Судя по мгновенно возникшей на импланте справке – улин с одноимённой планеты. Главный по социальной политике своей звёздной системы. Он выглядел как встревоженный, покрытый переливчатой чешуёй баклажан с большими, полными недоумения пятью глазами.

– Скажите, Агент-Спаситель, – заворошил он щупальцами, явно нервничая от неожиданной славы, – Как Вам удалось в одиночку победить стольких врагов?

Вопрос был настолько детским, таким прямолинейным и пафосным, что меня аж передёрнуло. «В одиночку победить». Звучало как закадровый текст к дешёвому голо-сериалу. Но для разминки, для того чтобы все услышали мой голос, сойдёт. Хотя… нет. Не могу.

– Наверное, это вопрос даже не про мои боевые навыки, – начал я, делая голос задумчивым, – А про то, что же я смог противопоставить их… «правильным» рассуждениям? Ведь они даже не угрожали: «Мы уничтожим ваше общество!». Они ставили диагноз: «Ваше общество – труха, ваш прогресс – симулякр, а ваши ценности – рекламный слоган». И во многом, – я развёл руками, – Они были правы. Вопрос, скорее, не «Как я их победил», а «Как я решился им противоречить, когда они, в общем-то просто озвучили то, о чём многие из нас думают по ночам?».

На экране улин беспомощно закивал, словно него была пружина. Отлично. Он попал в ловушку согласия. Теперь можно было нести свою проповедь, прикрываясь его вопросом.

– Это было непросто, – продолжил я, обращаясь уже ко всему залу. – Орден оттачивал свою аргументацию не годами – столетиями. А наше общество, будем честны, не состоит сплошь из святых. Мягко говоря. Им очень сложно противоречить, – мой голос набрал силу, – Особенно когда они говорят, что такие слова, как «развитие», «потенциал» и «самореализация»… обесценились. Что они стали не целями, а слоганами. Областью не философии, а рекламы. Что их выпотрошили, начинили опилками и выставили на продажу. И, знаете что? Они правы! Эти слова пора выбросить на свалку истории! Потому что их первоначальный смысл уже не вернуть!

Я сделал театральную паузу, дав этой мысли пройтись по залу недоуменным ропотом.

– Но! – воскликнул я. – Говоря об этом общем обмане, я не имею в виду, что все наши лидеры – сознательные лжецы. Я верю, многие из них искренни. Хотят добра. Верят в то, что предлагают. Но это, друзья мои, и есть самый изощрённый обман – когда обманщик и жертва – одно лицо. Когда ты так искренне веришь в свою правоту, что уже не замечаешь, как твоя «правда» калечит других. И об этом нужно говорить! Даже с риском прослыть циником, который нападает на их благие намерения!

Напряжённая тишина говорила о том, что я задел живое.

– Так где же гарантия, – спросил я уже тише, интимнее, – Что идеология Ордена – не очередной такой же обман? Их фанатичная вера?! А вот и нет! Как раз их слепая, не терпящая сомнений вера и убеждает меня: это не идеология роста. Это идеология бегства. От сложного выбора. От сомнений. От мучительной, но необходимой работы – разбирать этот наш прогнивший, но единственный дом по кирпичику, чтобы построить что-то новое. Они не строят. Они просто хотят поджечь его и смотреть на пламя, называя это «очищением».

Я решил, что этому говорящему баклажану пока достаточно и ткнул пальцем в место, уже требовательно мигавшее на мониторе.

– Следующий вопрос! – бросил я резко, обрывая свою же мысль.

В едином порыве поднялось сразу несколько существ из того сектора, куда указывал мой палец. Но микрофон-муха, ведомая невидимой рукой, метнулась не к тому, кто поднялся первым, а к тому, кто был нужен. К молодому человеку в безупречном костюме.

– Мне не до конца понятно, почему Вы сказали, что это не идеология роста? – новый оппонент (с безупречной причёской и лицом, будто выточенным для новостных голограмм) был на голову профессиональнее прошлого. Он не атаковал в лоб, а подкинул мне вопрос в русле моего же рассуждения.

– Хорошо, что мы живём в свободном обществе, – я чуть улыбнулся, делая вид, что это шутка, а не намёк. – Потому что в противном случае, задавая такой вопрос, Вам пришлось бы долго и мучительно объяснять следователям, с чего это вдруг Вам «не до конца понятно» моё высказывание. А так… мы же просто беседуем.

По залу прошла ещё одна волна сдержанного смеха. «Отлично. Лёд тронулся. Теперь они не просто зрители, они – соучастники. По крайней мере, им так кажется.»

– Ну, а если коротко… – я откинулся в кресле, приняв позу скучающего лектора, – То это не идеология роста потому, что рост – это синоним освобождения. Освобождения от иллюзий, от предрассудков, от диктата собственных же неосознанных страхов. А рост неотделим от оптимального развития интеллекта, который стремится познать мир как он есть, а не таким, каким его страшно или приятно видеть.

Я сделал паузу, дав смыслу просочиться через слова, прежде чем продолжить.

– Человек – пленник своих иррациональных страстей – будь то жажда власти, стадного одобрения или простого комфорта. Он неизбежно восторгается ими. И он теряет объективность. Он любит свои цепи, потому что они тёплые и привычные. Напротив, человек становится более рациональным, более… взрослым, только когда начинает верить не в то, что ему приятно, а в то, что истинно. Даже если эта истина неудобна, горька и требует работы.

Я увидел, как в первых рядах несколько лиц напряглись. Я бил не по Ордену, я бил по ним. По их уютному, конформистскому миру.

– А эти монахи… эти «продавцы спасения» из Ордена… они не освобождают. Они удовлетворяют. Удовлетворяют самую что ни на есть широко распространённую, инфантильную потребность. Все мы, – продолжил я, жестом включая в «мы» весь зал, галактику, себя, – Все мы смущены. Не уверены. Мы ищем ответы, которые привели бы нас к радости, спокойствию, самопознанию… Но! – я резко поднял палец. – Но мы также требуем, чтобы этим ответам было легко научиться. Чтобы от нас не требовалось почти никаких усилий. Чтобы результат был быстрым, гарантированным и, желательно, упакованным в красивую коробку с сертификатом подлинности.

Я позволил сарказму выйти наружу и теперь он резал эту удобную, гладкую ложь, как тупой нож глянцевую обёртку.

– И тут появляются они. Ребята из Ордена. И говорят то, что мы все подсознательно хотим услышать: «Не напрягайтесь. Мы всё сделаем за вас. Мы не просто построим вам лучшее общество. Мы построим общество, которое будет ещё лучше удовлетворять ваши желания. А мы… мы всего лишь будем эти желания вам прописывать. Как лекарство. Как диету. Хотели космолёт на гипердвигателе? Не проблема. Теперь вы будете хотеть… духовного роста третьего уровня! Хотели власти и признания? Отлично! Теперь ваше желание будет называться «ответственное лидерство во имя общего блага»!

Я широко развёл руки.

– Вот и вся их «идеология роста». Это не рост. Это лишь смена вывески на всё том же старом магазине иллюзий. Товар тот же. Покупатель тот же. Меняются только ценники и рекламные слоганы. Надеюсь, теперь понятно?

В зале на секунду воцарилась тишина – та самая, когда мысль не просто долетела и отразилась, а зацепилась. А потом грянули аплодисменты. Не такие оглушительные, как в начале, но более… осмысленные. В них была не только поддержка, но и лёгкое, коллективное чувство дискомфорта. Похоже затронул живое. Не всех, но многих.

Я кивнул в сторону аплодирующих, делая вид, что это просто вежливость. Внутри же что-то ёкнуло: «Слишком хорошо. Слишком гладко. Ты только что публично разобрал механизм манипуляции, а сам сидишь здесь, как марионетка с имплантом в голове, который мигает тебе, куда смотреть дальше. Великолепная ирония».

Мой взгляд на мгновение снова нашел Эллию во втором ряду. Она не аплодировала. Она просто смотрела. И в её взгляде читалось не одобрение и не осуждение. Лишь вопрос. Будто она спрашивала: «И в каком именно отделе этого магазина ты сейчас работаешь?».

Дальше невидимый режиссёр этого спектакля на несколько минут переключил внимание на Рандли. В микрофон полетела пара заготовленных, «удобных» вопросов о процедурных моментах и «гарантиях стабильности». Рептилоид не торопясь начал свою ответную партию. Он прорычал что-то настолько витиевато-правильное, настолько мастерски двусмысленное, что сама конструкция его фраз как бы говорила: «Комментарии излишни. Смысл – для посвящённых. Остальные – просто кивайте».

Это была не речь, а ритуальное заговаривание реальности. Каждое предложение было выстроено так, чтобы его можно было процитировать как обещание, но при этом оно не обязывало ни к чему конкретному. Идеальный продукт политического пищевого синтезатора – много слов, нулевая калорийность, послевкусие мнимой значимости. Публика слушала почти благоговейно. Их не смущала бессодержательность – их успокаивала правильность звучания.

Но центром притяжения, разумеется, оставался всё же я. Похоже видя как я достаточно бодро отбиваюсь от первых, почти учебных подач, режиссёры шоу решили подкинуть мяч потяжелее. Чтоб проверить, не треснет ли ракетка.

– А где гарантия, что Ваша игра сама не является деятельностью Ордена? – донеслось из задних, тёмных рядов. Голос был искажён, а голографический проектор, даже увеличив сектор, не смог выделить конкретное существо. Там была лишь смутная тень. Удобно. Анонимный удар из темноты.

Вопрос заставил меня на секунду замереть. Не от страха, а от понимания: «Браво. Прямо в сердце моей личной ахиллесовой пяты – в циничное осознание того, что вся эта история от начала до конца была игрой могущественных сил, а я – всего лишь пешка, которая внезапно начала рубить как ферзь. Или… пешка, которую специально поставили в позицию ферзя, чтобы она рубила нужные фигуры?

Ведь всё наверняка так и было. Фактически, я разрушил одну ветвь Ордена, действуя в интересах другой – той, что сидела тут во втором ряду. Но говорить об этом сейчас было бы… ну, как минимум, не к месту. И, как максимум, напоминало бы политическое харакири. Я сделал вид, что вопрос меня задел.

– Как вы понимаете, – начал я, выбирая слова с ювелирной точностью, – Я не могу ни оспорить, ни согласиться с этой… гипотезой. Потому что любая моя реакция будет немедленно истолкована как подтверждение одной из сторон. Это ловушка. И я в неё не пойду.

Я повернулся чуть больше к камерам видеодронов.

– Поэтому я могу сказать лишь одно: я очень надеюсь на серьёзнейший, максимально жёсткий и прозрачный подход к отбору кандидатов в новый Совет. Только так, через самое мелкое сито проверок, мы сможем получить гарантии, что в высшие эшелоны власти не просочится никакая враждебная идеология. Ни внешняя, ни… внутренняя.

Я выдержал эффектную паузу, а затем плавно перевёл взгляд на Рандли. Жест был ясен как день: «Ваша очередь, партнёр. Распишитесь в моей лояльности и похороните этот неудобный вопрос под горой бюрократии.»

– Не так ли, Мастер Рандли? – сделал я стандартную передачу.

Рептилоид, не моргнув и глазом (вообще-то он и не умел моргать), принял эту эстафетную палочку с видом, будто только этого и ждал. Он с невозмутимостью монумента принялся описывать процедуры, которые должны будут проходить кандидаты. Звучало это так эпически и сложно, будто через это сито могли пройти лишь крупицы «абсолютно чистого, безупречного золота», лишённого даже намёка на шлак инакомыслия. Он говорил о генетических скринингах, сканировании нейронных связей на предмет «девиантных паттернов», пожизненных аудитах финансовой и личной истории. Это был не отбор. Это был «ритуал создания святых мощей из живых людей».

И слушая это я с горькой, циничной ясностью осознавал: похоже, мы с рептилоидом становимся «чертовски хорошей командой». Он создаёт иллюзию неприступной, стерильной системы. А я, «голос истины», придаю этой системе живое бунтарское лицо. Мы играем в хорошего и… тоже хорошего, но другого. Он – стена. Я – калитка в этой стене. И оба мы служим одним и тем же хозяевам – порядку, контролю и управляемому хаосу.

Мой внутренний циник тихо рассмеялся: «Поздравляю. Ты прошёл путь от разрушителя системы до её главного… Декоративного элемента? Живого щита? Выбери любой вариант. Суть не изменится».

Я поймал взгляд Эллии. На её лице не было улыбки. Было холодное, аналитическое выражение. Она видела этот танец. И она понимала его шаги лучше, чем кто-либо другой в этом зале.

Я уже внутренне готовился к финальному аккорду, к какой-нибудь пафосной благодарности галактике, когда очередной указатель на моём внутреннем экране высветил сектор. «Второй ряд». Сердце на секунду ёкнуло. Взгляд автоматически нашёл её. Эллия. Указатель показывал на существо в пяти местах от неё. На какого-то другого корреспондента с правильным бейджем.

«Можно будет списать ошибку на усталость», – пронеслось в голове со скоростью света. Это был знак. От неё. Или от моей паранойи. Неважно. Рискнуть стоит.

– Да, вот Вы, – сказал я громко и чётко, указывая пальцем прямо на Эллию, намеренно игнорируя того, кто уже начал подниматься с намеченного места. – Дама во втором ряду.

Невидимый режиссёр за кулисами, наверное, схватился за голову. Микрофон-дрон, повинуясь изначальной программе, метнулся к «правильному» журналисту но, получив по каналу мой голосовой приоритет, дёрнулся, замер и, словно пойманное на взлёте насекомое, нехотя развернулся и подплыл к Эллии.

Она приняла его с безупречной, светской непринуждённостью. Ни тени удивления.

– Большое спасибо, Агент-Спаситель, что дали слово, – начала она стандартной фразой. Но вот интонация…

Это было не просто «спасибо». Это было: «Ну наконец-то, а то я уже заждалась». За каждым отточенным, публичным словом висела гирлянда непроизнесённых: «Ну, привет. Рада тебя видеть живым. Хотя выглядишь ты как ходячее опровержение твоего же пиар-образа. «Голос космической истины»?! Скорее «Сиплый шёпот вселенского похмелья». Но продолжай, мне нравится это шоу – особенно момент, где ты пытаешься не смотреть на меня, как будто я напоминаю тебе, что у тебя есть совесть».

Вообщем можно было написать целый роман из моих предположений и домыслов, вихрем проносящихся в голове.

– У меня лишь небольшой, но, как мне кажется, важный вопрос, – продолжила она, играя интонациями в словах как жонглёр отточенными ножами, – Скажите, а Вы… не боитесь за свою жизнь?

Вопрос повис в воздухе. Простым его не назовёшь. Смертельно опасным – тоже. Он был «хирургическим». И направленным прямо между рёбер.