– Например, категория общества «реалисты» считают, что цель – это стремится к добру и хотят лишь хорошего… но они полны иллюзий. Коротко говоря, глупцы. Ведь те, кто питает отвращение к насилию, ненависти и эгоизму, слишком наивны. Убеждение в природной доброте каждого – основа их веры. Но она не настолько сильна, чтобы верить в возможности человека, не закрывая глаза на уродство и греховность отдельных людей и групп. Любое разочарование убедит их в том, что они были неправы и приведёт к депрессии, так как они не будут знать, во что дальше верить.

Я слушал и чувствовал, как мой хронический цинизм встречается с его, выдержанным в дубовых бочках власти безнаказанностью. Получалось, что мы говорили об одном и том же – об абсурде. Но мой абсурд был вопросом без ответа. Его же абсурд был ответом, который отменял сам вопрос. Он не просто рассказывал мне о политике. Он мягко, но неумолимо подводил меня к краю пропасти под названием «А что, если все мы правы, а ты – просто наивный идиот?». И самое гадкое было то, что в его словах была чудовищная и неудобная доля правды.

Я отпил коктейль. Но этот предатель больше не хотел мне помогать.

– Тем не менее, вера в жизнь, – сказал я, цепляясь за свою мысль как за якорь в этом шторме из слов, – В самого себя и в других, должна быть построена на твёрдой основе реализма. На способности видеть зло везде, где оно есть. Видеть мошенничество, разрушительность и эгоизм не только там, где они очевидны, но и под масками. Вера, любовь и надежда должны идти рядом со страстью видеть реальность во всей её… неприглядной наготе. Настолько, что посторонний назовёт это «цинизмом». Но цинизм – это когда мы лишь протестуем против сладкой лжи. А то, о чём я говорю, – это бескомпромиссная критика. Принципиальный отказ играть по правилам системы обмана. И, кстати, настоящие духовные лидеры галактики не были мягкотелыми. Напротив, – продолжил я, вдохновляясь, – Они были убеждёнными реалистами. И большинство из них казнили или оклеветали не за проповедовании добра, а за то, что они говорили правду. Они не уважали власть, титулы или славу. Они знали, что король голый. И они хорошо понимали, что власть может их убить.

– Вы опять оперируете терминами, которые для нас обоих явно имеют разное значение, – прервал меня Рандли. – Ваш термин «Правда» – это что именно?

Вот же дерьмо гравитационное. Опять этот старый трюк: «Давайте сначала определимся с понятиями». Это как если бы во время драки противник остановился и сказал: «А что, собственно, мы подразумеваем под словом «удар»?».

Видя мою заминку, он продолжил, не давая опомниться. Его голос приобрёл плавные, почти гипнотические нотки.

– Но действительно ли это так важно? Нужна ли нам эта гипотетическая правда? Или есть другая причина хотеть жить? Отказались бы мы от жизни, если бы таких причин не было? Все живые существа, сознательные или нет, хотят жить. Сама природа наделила каждого этим желанием. То, что мы хотим жить, что нам нравится жить, – это факт, не требующий объяснений. Но если спросить: «Как мы хотим жить, чего мы хотим от жизни…?» Тогда мы получим тысячу разных ответов. Любовь, власть, безопасность, удовольствия, слава… Большинство, пожалуй, скажет: «Счастье».

«О, великое галактическое «счастье». – не могло не встрять моё альтерэго, – Универсальный ответ, который ничего не значит. Это как сказать «я хочу еды». Отлично, но бутерброд это или фуа-гра, жареный космокрыс или салат из астероидного мха? «Счастье» без подробностей – просто красивая пустышка, которую можно набить чем угодно. И он это прекрасно знает».

– Многие философы тоже считают счастье смыслом бытия, – вёл свою линию Мастер Рандли. – Но если счастье охватывает взаимоисключающие понятия, термин становится абстрактным и бесполезным. Поэтому важно определить, что означает «счастье» начиная от обычного существа… и для тех, кто отвечает за состояние общества.

«Эк ты отделил себя от зрительного зала!» – вспыхнул мой внутренний цензор, чуть не подавившись коктейлем. – Ну да, конечно. Как можно сравнивать скромное счастье земледельца, который радуется, что дождь прошёл вовремя, с твоим исполинским, галактическим «счастьем»? Ты, титан, держащий на своих тощих плечах бремя целой цивилизации! Ты, страдалец за правду, которому подают коктейли в джунглях из умного дерева! Да у тебя даже мозоли другие – метафизические!»

Мне стало физически тошно от этого потока демагогии. Он вёл в трясину философского словоблудия, где можно было утонуть навсегда, так и не коснувшись дна простых но неприятных фактов. Нужно было срочно вернуть его в хоть какие-то вменяемые берега логики. Я поймал его небольшую, едва заметную паузу для расстановки новых ловушек – и вклинился.

– Если отбросить шелуху, среди всех концепций счастья есть одна, которую понимает даже ребёнок: мы счастливы, когда получаем то, чего хотим. Но вопрос в другом: а чего, чёрт побери, мы хотим на самом деле? Какие наши «хотелки», будучи удовлетворёнными, приносят не просто минутный кайф, а то самое пресловутое «счастье»? Где тут содержимое, а где упаковка? Потому что галактика научилась продавать нам блестящую обёртку с надписью «Счастье», а внутри – просроченный воздух!

Рандли заёрзал в своём кресле из лиан. Не от дискомфорта. От нетерпения. Он явно ждал, когда я закончу, чтобы подсунуть свой заранее заготовленный козырь. Он поймал мою мысль на взлёте и, не дав ей набрать высоту, сбил.

– Но в этом определении счастья, – вставил он и его голос приобрёл оттенок профессора, разоблачающего первокурсника, – Кроется фундаментальная слабость. Игнорируется вопрос об источнике потребности. Имеет ли она, подобно голоду, чистый физиологический источник? Или это уже изощрённая потребность в утончённой еде, навязанная культурой? А может это потребность социально сконструированная – в алкоголе, чтобы расслабиться; в новом космолёте, чтобы поддерживать статус или в бесконечных технических безделушках, чтобы заполнить экзистенциальную пустоту? Или, что ещё интереснее потребность патологическая? Как, скажем, при садизме… или мазохизме?

«Класс! – вклинился мой цинк, – Блестящий способ натянуть чучело правды на глобус галактики. Он только что мастерски, одним росчерком когтя, объединил мою текущую жажду коктейля, смутное желание новенького космолёта и мою явную, клиническую склонность к мазохизму (раз я всё ещё тут сижу и слушаю эту ахинею), в одну аккуратную папку с грифом «Социально навязанные патологические потребности». И подал это не как оскорбление, а как глубокомысленное уточнение. Это не спор. Это – диагностика. И диагноз, который он мне ставит, звучит как «удобный для системы носитель новых идей, чьи базовые импульсы можно легко дискредитировать». Браво, доктор!».

Я не стал спорить с его классификацией. Спорить с тем, кто только что назвал твоё существование совокупностью изъянов, – значит признать правомерность самой системы оценок. Вместо этого я просто немного откинулся в странном кресле, давая понять, что удар принят, но он далеко не смертельный.

– Ну, да, – неторопясь подхватил я, делая глоток, чтобы немного притушить им свой сарказм. – Поэтому потребность ломать чужие жизни или травить себя всякой… гадостью обычно не считают легитимной. Даже если в конкретный момент это приносит кайф. Но есть и другая позиция.

Я поставил бокал с тихим, но чётким стуком о подлокотник-ветку.

– Вопрос не в том «Хочу я этого или нет?», а в том, «Способствует ли это моему развитию или наоборот?». Только исполнение желаний в интересах сути человека ведёт к настоящему счастью. В первом случае лозунг простой: «Я счастлив, если получаю всё, что захочу». Во втором посложнее: «Я счастлив, если получаю то, что должен хотеть для оптимальной самореализации».

Я вывалил всю эту чушь про «должен хотеть» существу, чья самореализация похоже измерялась в тоннах оказываемого давления и квадратных световых годах контролируемого пространства. Идеально.

– Ваше утверждение, – прорычал рептилоид, и его голос потерял последние следы лекторского спокойствия, – Недопустимо с точки зрения общепринятой научной мысли. Оно вводит норму. Оценочный и субъективный критерий. И тем самым лишает весь анализ объективности, превращая его в морализаторство.

Он произнёс слово «морализаторство» с таким презрением, будто это название редкой и неприятной болезни.

Адреналин – старый, верный друг, вдруг пробил толщу алкогольного тумана и ударил в виски холодной, ясной волной. Ладонь, сжимавшая бокал, стала влажной: «Так что, значит, объективность – это священная корова, да? Ну что ж, тогда давайте её резать»

– Тогда возникает встречный вопрос, – парировал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – А правда ли, что само понятие «норма» объективно?

Я выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в густом воздухе джунглей, а затем продолжил.

– И разве объективно определяемая природа любого живого существа – от амёбы до… ну, до нас с Вами – не ведёт к одной и той же базовой цели? А именно к наиболее полному раскрытию своего потенциала? Разве из этого не вытекает, что одни модели поведения, одни «нормы» этому способствуют, а другие вредят?

Я посмотрел прямо на него, уже не пытаясь казаться просто любопытствующим дилетантом и продолжил.

– Вы же не станете утверждать, что болезнь – это просто «альтернативный вариант здоровья»? Это же абсурд. Так почему с разумом, с обществом, с тем, что делает нас нами, должно быть иначе? Почему патологию власти, патологию жадности или патологию саморазрушения мы обязаны рассматривать как «равноправные субъективные выборы», а не как то, чем они действительно являются – сломанными механизмами, которые портят жизнь своему носителю и всем вокруг?

Я сделал паузу, глядя на его непроницаемую, чешуйчатую морду, в которой читалось только вечное равнодушие хищника, и продолжил, доводя мысль до логического – и для него, возможно, оскорбительного, конца.

– Те, кто так яростно защищает «субъективность» счастья, никогда не применяют эту логику к медицине. Послушайте, если у пациента пристрастие к тому, что методично разрушает его печень, лёгкие или мозг, ни один уважающий себя врач не разведёт лапками и не скажет: «Ну что ж, если курение, наркотики и пожирание сахара – его высшее счастье, то пусть наслаждается, мы же не моралисты!» Нет. Его признают больным. Его потребность назовут патологией. Потому что она объективно вредит организму. И это не считается «ненаучным»! Это считается очевидным! Потому что между здоровьем и болезнью есть объективная, измеримая разница.

Я аж подался вперёд, будто через стол в баре, а не через пропасть философских дебрей. Меня уже было не остановить.

– Так скажите мне, Мастер Рандли, в чём принципиальная разница, когда дело касается не печени, а психики? Не лёгких, а общества? Почему разрушительную жажду власти, патологическую жадность или мазохистское стремление к подчинению мы должны обряжать в тогу «личного выбора» и «субъективного счастья», а не называть тем, чем они являются – симптомами социальной и психической болезни, которая калечит и носителя, и всех, кто рядом?

Я выдохнул, окончательно опустошённый. Запас слов, идей и даже сарказма был исчерпан. Осталась только усталость и пульсирующая в висках мысль: «Ну вот, ты блеснул. А теперь-то что?»

Я ждал ответной тирады. Логического взрыва, холодного гнева, презрительного шипения – чего угодно, что вернуло бы нас в знакомые рамки спора.

Но Рандли молчал. И не просто молчал – он замер. Его огромное тело в кресле из лиан даже не шелохнулось. Только жёлтые, вертикальные зрачки были прикованы ко мне с такой интенсивностью, что стало физически тепло. Он меня не слушал. Он меня взвешивал. Оценивал не как оппонента в дискуссии, а как явление. Как непредвиденную переменную, сбой в алгоритме, погодную аномалию, которая может одинаково вероятно принести живительный дождь или сокрушительный потоп. В его взгляде не было ни гнева, ни одобрения. Был лишь холодный расчёт.

– Да, – наконец произнёс он. Рычание было низким, как отдалённый гром. Но в нём впервые за весь разговор прозвучала нота, которую мой имплант воспроизвёл как… уважение. Только холодное, как космический вакуум. Но уважение.

– Вы, похоже, крепкая кость. – прервал он молчание, – Которую не проглотить… и не вытащить. Так чего же Вы добиваетесь?

Вопрос, простой и прямой, но застал меня врасплох. Я даже смутился. Почувствовал, как жар прошёлся по щекам.

«Блестяще. Абсолютный триумф логики. – весело заметил внутренний ведущий, – Ты провёл блестящую операцию по защите своего эго, забыв есть ли у этого эго вообще какие-то планы на будущее, кроме «не выглядеть тупым сейчас». Ты не игрок. Ты – живой щит для собственного самолюбия».

– Да ничего, толком, – лишь смог выдавить я, беспомощно пожимая плечами. Жест вышел каким-то по-детски неуклюжим. – Просто Вы заняли чёткую позицию… а я, похоже, рефлекторно занял противоположную. Армейские навыки, знаете ли. Если на тебя наступают – контратакуй. Даже если не очень понимаешь, зачем.

Я замолчал, чувствуя себя полным идиотом. Герой, только что произнёсший пламенную речь о болезнях общества, признался, что спорил просто из духа детского противоречия. Великолепно. Идеальный финал.

– Ну да, – он прорычал с почти осязаемым сомнением.

Я буквально слышал, как скрипят шестерёнки в его рептильном мозгу: «Никто не бывает настолько бесцельным. Значит цель так хорошо скрыта, что даже он сам её не видит. Опасно.»

– Думаю, для первого знакомства нам должно хватить этой… беседы. Тем более, что, – он сделал лёгкий жест лапой, и где-то в глубине джунглей-голограмм что-то тихо щёлкнуло, – Нас уже давно ждут на брифинге. Нужно же хоть как-то обозначить, в какую сторону двинется галактика в ближайшие несколько лет.

– Несколько лет?! – вырвалось у меня, и я услышал в собственном голосе нотку наивного ужаса. Я был в шоке. В моей голове этот сценарий выглядел как быстрая, пусть и кровавая, операция: старый Совет – в утиль, выборы, через месяц – новые лица за теми же голограммами. Неприятно, но быстро. – Я думал, – пробормотал я , – Новый Совет выберут гораздо скорее. Через месяц-другой.

– Ах, Вы думали… – протянул Рандли, и в его голосе была такая ирония, что что ею можно было резать титановые сплавы. – Нет, агент. Всё не так просто. Особенно после того, как Вы публично скомпрометировали Совет практически в полном составе. Теперь любая ускоренная процедура будет выглядеть как попытка протащить туда таких же. Так что в этот раз это будет очень долгий и очень дорогой процесс. И, кстати, – он наклонил массивную голову и его зрачки сузились до щелочек, – Готовьтесь. Многие кандидаты захотят заручиться Вашей поддержкой. Вы же у нас теперь… «Голос Космической Истины», – произнёс он с бутафорской почтительностью, – Бренд, так сказать, который мы все будем долго и дружно раскручивать.

От осознания его слов меня накрыла волна чистейшей, неразбавленной тревоги. «Голос Космической Истины». Звучало как название дешёвого голо-сериала или особенно пафосного сорта энергетического напитка. Меня чуть не стошнило прямо в коктейль.

Рептилоид поднялся медленно, с древней, неспешной грацией. Живые ветви-кресла с тихим, покорным шелестом разомкнулись, освобождая его. Джунгли вокруг замерли, будто затаив дыхание.

– Ладно, пора. Руководители межгалактических информационных служб уже достаточно ждали на внешнем инфотерминале. Ещё немного – и их нетерпение создаст ненужное… напряжение в соцсетях. Вы же не хотите, чтобы галактика начала подозревать, что мы тут, в уютных виртуальных зарослях, договариваемся о чём-то… без её ведома?

Он выдал несколько похрюкиваний, похоже заменявших ему смех.

Я поднялся. Ноги были ватными, но держали. Игра, которая только что казалась высокоинтеллектуальным фехтованием на идеях, внезапно сбросила маску. Она не закончилась. Она даже не была вничью. Она просто сменила поле. С тихих джунглей кабинета – на освещённую софитами арену всеобщего внимания, где каждое моё слово будут разбирать на молекулы, а каждую паузу – интерпретировать как знак свыше. Я из оппозиционера-одиночки, разгромившего систему, превратился в её самый передовой актив. Икону, которую нужно одновременно и выставлять на показ, и тщательно контролировать.

Рандли уже двигался к выходу и его огромная тень скользила по голографическим лианам. Я посмотрел на свой пустой бокал, где на дне осталась лишь тёмная капля, стоившая, наверное, как месячная зарплата пилота-дальнобойщика. «Голос Космической Истины», – повторил мой внутренний критик, – Ждите скоро мой личный кризис в формате подписки. Всего за несколько кредитов в месяц вы сможете получить доступ к моим самым тревожным мыслям о бессмысленности всего сущего».

Глава 6

Голос космической истины и бутылка с запиской

Я плыл в гравитолёте, пытаясь настроиться на предстоящее препарирование моей личности в прямом эфире. Но мой мозг, эта предательская сволочь, вместо того чтобы собрать остатки когнитивных функций, устроил мне приватный показ слайд-шоу под заголовком: «Голос космической истины: Старт продаж» Слайды были шедеврами рекламного безумия. Первый: моё лицо, уставшее и небритое, с логотипом «Искренность™». Второй: график роста упоминаний в сетях с тегом #СпасительПрав. Третий: примеры будущего мерча – кружка «Утро начинается с экзистенциального кризиса». Я пытался закрыть внутренние глаза, но презентация шла в автономном режиме. Мой разум превратился в отдел маркетинга, который продавал меня мне же и за мой счёт.

Дверь гравитолёта беззвучно отъехала. И тут я обнаружил себя не на пороге зала и даже не перед его дверью. Я уже был в самом в эпицентре шоу. На огромной, сияющей как новенький гроб, сцене. С состоянием «панический туман» в голове. В ушах бушевал шторм аплодисментов – ровный и искусственный, как шум кондиционера в мавзолее. Я недоуменно озирался, будто выпал не на той планете. Первое впечатление было кристально ясным: «Я на операционном столе. Софиты – это хирургические лампы, ослепляющие и беспощадные. Они просвечивали меня насквозь, выявляя каждый дефект и главный из них – некомпетентность. Состояние, в общем-то, обычное для моих публичных выходов, но в этот раз я реально напрягся. Потому что на этот раз от меня ждали не просто речи. Ждали «перфоманса подлинности». А как сыграть самого себя, когда ты сам себе уже не веришь?

Постепенно резкость в глазах наладилась, вырисовывая обстановку. Сцена была похожа на пустынную планету. И посреди неё – два острова-кресла. Одно, побольше раз этак в десять и с явными чертами трона, уже было занято. В нём, как древний идол, уже восседал Мастер Рандли.

«Наверное торопился, боясь, что у меня хватит наглости сесть туда первым», – мелькнула мысль.

Второе кресло стояло неподалёку. Скромное, человеческих размеров. Стул для приглашённой звезды. Или подсудимого.

Я помахал рукой в сторону рёва – жест, который должен был означать: «И я безумно рад вас всех видеть, а теперь можете прекратить этот душераздирающий звук». Потом уселся с состоянием обречённого мешка с костями, который вот-вот выставят на аукцион.

Расстояние до первого ряда зрителей было метров десять. Но казалось, нас разделяли парсеки космоса, заполненные вакуумом непонимания. И за этим вакуумом были они. Не существа. Не журналисты. Акулы. Но акулы особой породы – те, что почуяли не кровь, а самый настоящий политический взрывчатый гель. Они будут ждать. Они могут ждать вечность, питаясь крохами слухов и собственными домыслами. Их не смутит ни шумопоглощение, ни закрытый шлюз, ни прямой приказ «соблюдать дистанцию». Потому что их миссия священна: получить кусочек меня. Не тело – контент. Цитату. Кадр. Любой звук из моих уст, который можно раздуть в заголовок размером с астероид: «Спаситель в уединении: Триумф или раскаяние?» или «Он молчит, но что скрывает наш «Голос Истины?».

Я перевёл взгляд на Рандли. Он сидел неподвижно, его чешуйчатый профиль был обращён к залу. Он даже не видел меня. Он наблюдал за реакцией хищников на только что брошенную в воду наживку. Меня.