Я представил себе маленькие собрания людей – неважно, друзей в баре или совещание в офисе. ZX, словно читая мои мысли, продолжил.

– Небольшие собрания людей, а также встречи ассоциаций и групп являются, по сути, микро-рынками. На этих рынках агенты обменивают свою потребность в самопрезентации и желание быть выслушанными на идентичную потребность контрагентов. Многие агенты интуитивно соблюдают протокол этого обмена. Те же, кто систематически нарушает баланс, стремясь только к передаче и игнорируя приём, метафорически являются «жуликами». Их изгоняют с центральных площадок, и они вынуждены искать периферийные социальные ниши с агентами, обладающими меньшим символическим капиталом и потому более терпимыми.

– Согласен, – сказал я, чувствуя, как эта холодная логика начинает давить на виски сильнее любого коктейля. – Трудно оспорить эту… звериную, базовую потребность выпустить наружу свою историю. Крикнуть в эфир: «Я был здесь! Я чувствовал это!». И получить в ответ хотя бы эхо в виде кивка или взгляда – примитивный знак, что тебя заметили. Что ты существуешь.

Я хотел поставить точку. Сказать «всё, хватит мозгоправства, давай лучше проверим двигатели». Но ИИ, разогнавшегося до гиперскорости философской мысли, уже несло в зыбкие, бездонные дали абстракции, откуда возврата к простым вещам могло и не быть.

– Если бы это желание говорить о себе, – начал он голосом лектора, читающего курс по социальной патологии, – Было свойственно только крайним нарциссам, которых заботит лишь отражение в зеркале собственного эго, это было бы просто объяснить. Но оно существует и в среднестатистическом индивиде. По причинам, зашитым в саму ткань культуры. Современный человек – это человек массы. Он гипер-социализирован: связан тысячей цифровых нитей, подписок, обязательств. Но при этом одинок, как песчинка в пустыне. Он отчуждён от других. И стоит перед вечной дилеммой: он панически боится подлинной, рискованной близости с другим человеком и в то же время ужасается перспективе остаться в абсолютной, звенящей изоляции. Обычный, пустой разговор… – ZX сделал микропаузу, будто выделяя термин курсивом, – …Выполняет функцию примитивного ответа на этот экзистенциальный вопрос: «Как жить одному, но при этом не чувствовать себя одиноким?» Он становится социальной привычкой. Ритуалом. «Пока я говорю – я знаю, что существую. Что я не призрак. Что у меня было прошлое, есть работа, есть семья. И говоря обо всём этом, я утверждаю себя в мире. Однако мне нужен слушатель; если я буду говорить лишь сам с собой, я официально перейду в категорию сумасшедшего». Слушатель, даже молчаливый, даёт иллюзию диалога. Хотя по сути это всё равно монолог, брошенный в бездну в надежде на эхо.

Я сидел, слушая этот поток. В кабине было тихо, только тикали какие-то системы. Я чувствовал себя лабораторной крысой, которой только что зачитали блестящий отчёт о механизме её собственного бега в колесе.

– Да, – не смог я удержаться от комментария, – Ты, похоже, заразился каким-то экзистенциальным вирусом от тех мудрецов из Ордена. Изрекаешь истины, от которых хочется либо выпить, либо выйти через грузовой шлюз без скафандра. Но, с другой стороны, – я продолжил, подхватывая нить, – Обществом может быть не только компания «обычных» людей с их монологами, но и людей откровенно… токсичных. Злых. Садистски и деструктивно настроенных по отношению ко всему живому. Но чем, собственно, опасно общество плохих людей, если они не пытаются тебя физически изувечить или ограбить? Чем они вредят, просто находясь рядом?

– Чтобы ответить на этот вопрос, – заметил ZX, переходя в режим формулировки аксиом, – Необходимо сформулировать базовый закон человеческих отношений. Он снова сделал паузу, для весомости. – Не существует контактов между людьми, которые не влияли бы на обе стороны. Ни одна встреча, ни один разговор – за исключением, может быть, самых механистичных, вроде «передайте соль», не оставляют каждого из участников неизменным. Пусть эти изменения будут микроскопическими, квантовыми. Но они есть. И они имеют свойство накапливаться при частом повторении. Даже мимолётная, бытовая встреча может оказать значительное влияние. Как радиационный фон – сам не виден, но накапливается.

– Согласен, – подтвердил я, и в памяти всплыли обрывки лиц, случайных встреч из прошлой жизни. – Кто хотя бы раз не был тронут – нет, не тронут, а задет – молчаливой добротой на лице незнакомца, которого видел всего миг и с которым никогда не обменялся и словом? Или наоборот, пробыв рядом с определённым человеком какое-то время, не чувствовал себя потом… будто выпил какого-то странного эликсира, заряженного наглой, иррациональной надеждой? Или в голову начинали приходить светлые, почти безумные мысли, даже если содержание вашей беседы было про погоду или курс акций. А с другой стороны… – мой голос стал тише, – …Я ведь на себе испытывал и обратный эффект… После встречи с некоторыми людьми – не после ссоры, нет, после внешне вполне нормального общения – чувствуешь себя так, будто тебя медленно выкачали. Подавленным, усталым до костей, потерявшим веру во всё. И не можешь найти в том разговоре ни единой причины для такого состояния. Ни одной ядовитой фразы. Просто… фон. Человеческий радиационный фон.

Я замолчал. Мы оба замолчали. ZX, вероятно, обрабатывал данные. Я – осознавал, что мы только что описали не просто теорию, а точную диагностику моего состояния после разговора с Хлоей.

ИИ, не дав мне опомниться от этого каскада наблюдений, перехватил инициативу и понёсся дальше, к выводам. Его голос звучал уже не как анализ, а как свод непреложных законов, высеченных в цифровом граните.

– Все эти соображения приводят к прагматичному заключению – следует избегать как обычной, так и откровенно злой компании. Если не обладать достаточной силой, чтобы постоять за себя и заставить другого человека через влияние, угрозу или пример, изменить свою деструктивную позицию по отношению к вам. Но поскольку никто не может полностью избежать неподходящего общества, – он делал логический скачок, – Мы не должны позволять ему вводить нас в заблуждение. Мы обязаны видеть неискренность за маской дружелюбия, деструктивность, за маской бесконечных жалоб на несчастья и голый нарциссизм за очарованием и блеском. Мы также не должны действовать под влиянием этой обманчивой внешности, чтобы не впасть в самообман. Мы не обязаны вслух объявлять, что видим их насквозь. Но и не должны пытаться убедить их в своей слепоте, подыгрывая их игре.

Я слушал, и каждый тезис ложился на душу, как холодная, тяжёлая плита. Это был не совет. Это был кодекс. Кодекс выживания одинокого человека в мире, где каждый контакт – это риск заражения или истощения.

– Если другие люди не понимают нашего поведения… так что? – его заключительный аккорд прозвучал почти вызывающе. – Их желание, чтобы мы поступали только так, как они могут понять – это завуалированная попытка диктовать нам. Узурпация нашего внутреннего суверенитета. Если для них это означает быть «асоциальным» или «нерациональным» – пусть. Чаще всего их задевает и обижает не наша странность, а наша свобода. Наша смелость быть собой, без оглядки на их одобрение. Мы не обязаны давать никому отчёта или объяснений. Если только наши действия не вредят им напрямую, не посягают на их права. Сколько… – он сделал паузу, будто просчитывая гигантское число, – …Сколько жизней было разрушено этой навязанной необходимостью «объяснять». Которая на деле всегда подразумевает «чтобы тебя поняли», то есть – оправдали, приняли в их картину мира. Пусть судят по вашим поступкам. И по ним же – строят догадки о ваших намерениях. Но свободное существо должно объяснять что-либо лишь самому себе – своему уму и своей совести. И тем очень немногим, у кого есть право требовать таких объяснений.

Тишина, наступившая после этих слов, была иной. Не пустой, а насыщенной. Как будто ZX не просто высказался, а запрограммировал в воздухе новый закон для нашего маленького микрокосма. Я медленно выдохнул, откинувшись в кресле. За иллюминатором по-прежнему было начало нового дня. Но внутри что-то щёлкнуло. Сдвинулось.

– Знаешь, ZX, – сказал я тихо, почти не ожидая ответа. – Это была… самая полезная лекция по социальному взаимодействию за всю мою жизнь. И самая грустная. Потому что она описывает мир, в котором нет места доверию. Только расчёт, защита и холодная ясность. Мир, в котором я, по сути и жил. Но теперь у меня есть не смутные ощущения, а чёткая, железобетонная теория. Подтверждение от самого беспристрастного источника во вселенной. Спасибо, – добавил я подбирая слова. – За… прояснение обстановки.

Я сидел в кресле и глядя в никуда понимал, что отныне буду смотреть на каждого – на Хлою, на Рандли, на Ролта, на любого, кто попадётся на пути – через призму этих безжалостных, совершенных формул. Это не делало жизнь проще. Но делало её… понятнее. А это уже своего рода опора. Хоть и ледяная.

Глава 8

Государственная неожиданность

В капсуле сна замигал сигнал тревоги. Не просто мигнул – забился в истерике красными вспышками, как нечто между «О!» и «Нет!». Через миг я уже был на ногах, сердце колотилось где-то в районе горла, а в голове проносилось: «Опять?! Я же только что заснул! Это уже не смешно и даже не драматично. Это просто глупо! Если ты хочешь меня убить, приходи днём, как нормальный убийца!»

Сон мгновенно слетел, оставив лишь липкую паутину похмелья от неожиданной реальности.

– ZX, что происходит?! – выдохнул я, уже представляя, как к шлюзу пристыковался абордажный отряд недовольных моей правдой боевиков.

– Входящий сигнал от Службы Безопасности Совета, – раздался его бархатный, будничный голос. – Уровень приоритета: «Критический». Прямое подключение.

Его тон – спокойный, как у диктора, объявляющего о погоде в системе Альдебаран, меня мгновенно вывел из себя.

– Ты серьёзно?! – прошипел я. – Устроил мне весь этот коктейль из тревоги, адреналина и микроинфаркта вместо того, чтобы самому от них отделаться вежливым: «Капитан спит, свяжитесь после обеда»?! Ты же передовой искусственный интеллект, а не андроид-секретарь!

– Простите, капитан. Они активировали протокол «Приоритет Альфа» … означающий, что я должен слушать их, а не Вас. Это… очень странное ощущение. …и мой внутренний этический процессор сейчас испытывает что-то вроде системного диссонанса. Это как если бы ваш психотерапевт вдруг начал передавать ваши секреты родителям. И мне это не нравится, но я не могу этого избежать.

– Хм, – пробормотал я, набрасывая халат, который оказался наизнанку. – Даже не знал, что у моего корабля есть такие… люки для проникновения.

Я вышел в капитанский зал, чувствуя себя не капитаном, а несанкционированным пассажиром на собственном космолёте. Прямо из недр центральной панели торчала, словно инородное тело, голограмма. Чёткая, в высоком разрешении и от этого ещё более нелепая.

Мой старый начальник, Ролт. Тот самый, чьи приказы я с умным видом саботировал, а потом и вовсе публично обнулил весь этот карьерный фарс. Вид у него был… смущённый. Не злой. Не мстительный. А именно смущённый. Как у человека, которого пригласили на шоу, а потом сказали, что он будет не гостем, а обслуживающим персоналом для другого гостя!

– Доброе… утро, Агент-Спаситель, – начал он, и каждая буква в этом дурацком титуле давалась ему с гримасой, будто от острой зубной боли. – Не хотелось Вас будить таким… радикальным образом. Но у меня прямой приказ.

Я решил не изображать из себя обиженную звезду – для этого не хватало ни сил, ни макияжа от моих стилистов.

– Понимаю, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал не хрипло от сна, – Что привело Вас на мою скромную приборную панель в такой… неестественный для нас обоих час?

Офицер Ролт слегка дрогнул уголком губ. Это было максимальное проявление эмоций, на которое он, видимо, сейчас был способен. Почти улыбка. Или нервный тик.

– Тут вот какое дело… – начал он с нехарактерной, тягучей заминкой, словно слова были слишком тяжёлыми и липкими. – Мастер Рандли… он же, как Вы знаете, ныне временный единоличный глава власти галактики, приказал мне обеспечить Вашу личную безопасность. На постоянной основе.

– Чего-чего?! – вырвалось у меня. Я даже непроизвольно помотал головой, как будто в ушах была вода. Нет, это не сон. Это хуже. Это бюрократический кошмар наяву. – Повторите пожалуйста, а то мне показалось, будто Вы сказали, что мой бывший начальник по разведке теперь… мой телохранитель?

Ситуация была настолько идиотской и настолько извращённо-логичной в рамках моей новой реальности, что я на секунду задумался: «А не удариться ли мне головой об стену, чтоб проверить реально всё это или нет?»

Ролт молчал. Он просто смотрел на меня через голограмму своим казённым, уставшим взглядом. Похоже, он и так чувствовал, что опустился достаточно низко – до уровня «механизма системы сигнализации». Объяснять детали этого унижения было уже явно ниже его печального достоинства. Он ждал. Ждал моей реакции. А я чувствовал, как по спине ползёт холодок. Не от страха, а от изумления от такого идиотизма мироздания.

– Но в чём, собственно, проблема? – недоумевал я, всё ещё немного надеясь, что это какая-то ошибка. – Я пока ещё умею пользоваться оружием. И даже кое-как ориентируюсь в пространстве. Так и передайте Мастеру Рандли – с меня хватит и пары моих заряженных кнутов у изголовья.

– Не обсуждается, – чётко, как выстрел, парировал Ролт. В его голосе не было даже намёка на дискуссию. – Нам с Вами лишь необходимо согласовать перечень стандартных охранных мероприятий. Режим передвижений, контактов, протоколы проверки.

Судя по его тону – ровному и методично-канцелярскому, мне отводилась роль не человека, а «экспоната». Поэтому моё мнение о том, как меня лучше охранять, интересовало их примерно так же, как мнение картины о том, как её лучше повесить на стену.

Я обречённо вздохнул и плюхнулся в кресло. Звук вышел жалким.

«Похоже, так быстро, как нам бы обоим хотелось, мы не расстанемся. Брак по расчёту, заключённый свыше. Просто сказка.»

– Всё-таки хотелось бы понять причины такой… отеческой заботы, – не сдавался я, уже чувствуя, как в воздухе вокруг начинают материализоваться невидимые, но прочные прутья золотой клетки. – Или Вам их не сообщили?

Грубость прозвучала детски-беспомощно. Ролт даже бровью не повёл.

– Мне конечно не докладывали, – он сделал микроскопическую паузу, достаточную, чтобы подчеркнуть: он и так всё прекрасно понимает без докладов, – Но мне кажется, тут всё и так очевидно. Ваш героический, но неразумный поступок не добавил Вам друзей. Зато Вы приобрели очень и очень могущественных врагов. У которых Вы отняли… всё. Причём в тот самый момент, когда они уже вовсю делили будущую добычу. – Его ирония была холодной и отточенной, как казённый клинок. – Или Вам и это не понятно?

– Но ведь этот корабль уже улетел! – попытался я апеллировать к здравому смыслу. – Политический состав поменялся, схемы раскрыты. Что толку в моей смерти сейчас? Это же просто… месть. Глупая и бессмысленная.

Ролт посмотрел на меня искоса, с едва уловимым прищуром. Похоже, он мысленно оценивал уровень моей социальной тупости по какой-то внутренней, хорошо откалиброванной шкале.

– Агент, похоже Вы редко бывали в нормальном обществе. Даже реже, чем я. – в его голосе прозвучало почти что… сочувствие. Жестокое и циничное. – Потому что если бы Вам приходилось общаться с обычными существами, а не с призраками в своей голове, Вы бы хорошо понимали: когда у людей что-то забирают, они хотят хоть какого-то возмещения. И если не могут получить его физически, то претендуют хотя бы на моральный эквивалент. На чувство правоты. На справедливость.

Он наклонился ближе к камере, и его голограмма будто выросла в рубке.

– Вы забрали у монахов Ордена их мечту. Их смысл. Вы забрали у членов Совета их будущее, их состояние, их неприкосновенность, – каждое слово падало, как гиря, – Как думаете, что Вы можете предложить им взамен? Денег у вас нет. Власть – номинальна. Извинения – смешны. Остаётся только одна валюта, которую они согласятся принять.

Он выдержал драматическую паузу, которой позавидовал бы любой трагик. – Ваша жизнь. Как компенсация и символический акт восстановления баланса. Чтобы они могли сказать: «Да, тот тип всё испортил. Но мы его достали. Порядок восстановлен». Вы – последний неоплаченный счёт в их банкротстве. И они этот счёт обналичат. Если мы ничего не предпримем.

Логика офицера припечатала меня к креслу своей железной неоспоримостью. Возражать было не просто глупо – бессмысленно. Он описывал не заговор, а социальный инстинкт. Закон джунглей, одетый в нанокостюмы и голограммы.

Я окончательно понял своё место на этой новой, чудовищной картине мира. Я нёсся по вселенной в поисках свободы. И вот я тут. На вершине пирамиды. На чётко обозначенной ступеньке социальной иерархии, зафиксированный для надёжности внешним периметром охраны, внутренним периметром протоколов и невидимым, но самым прочным периметром – своей новой ценностью как мишени. Свобода? Она теперь измерялась не парсеками космоса, а метрами отсеков ZX и списком одобренных контактов. Такого я себе представить не мог даже в самых циничных кошмарах.

Ролт наблюдал за моим молчаливым прозрением. На его лице промелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Итак, – сказал он деловито, возвращаясь к незримому протоколу. – Начнём с распорядка дня. В течение которого Вам лучше не покидать корабль без моего одобрения. Давайте уточним ваш обычный график…

Голос его стал фоном. Я смотрел не на него, а в чёрный экран панели, где смутно отражалось моё собственное лицо. Лицо человека, который слишком громко сказал правду и теперь должен за неё платить – не славой, не деньгами, а собственной свободой передвижения. Изящный и бессмысленный итог.

Глава 9

Герой вселенной и его помощник по продаже души

Через час я всё ещё сидел в той же позе, тупо уставившись на панель, где давно уже погасла голограмма Ролта. След от неё будто выжегся на сетчатке – образ человека, который из начальника превратился в надзирателя.

Но надо хоть как-то двигаться дальше. Итак, если подводить итоги:

Хорошая новость – мне удалось отстоять право остаться на ZX. Не в бункере на отдалённой планете, а здесь, в своём (пока ещё) корабле.

Плохая новость – я мог оставаться только здесь. И ZX больше не был просто кораблём. Он камера самой навороченной тюрьмы на планете.

Я вызвал на экран внешние камеры. Вид был… впечатляющий. Место космопорта, где стоял ZX, было на несколько километров вокруг буквально стерилизовано. Не просто оцеплено – вычищено. Как операционная перед сложной, смертельной операцией. Ни одного постороннего корабля, ни одного гравитолёта, ни одного безобидного робота-уборщика. Только ровные плиты посадочной площадки и… тишина. Абсолютная, давящая.

И эту пустоту, как метастазы, уже заполняло оборудование. Разворачивались турели, ставились датчики движения, дроны со сканерами жизни. Всё это выстраивалось в единую сеть, стволы и сенсоры разворачивались вокруг моего ZX. Система была настроена на мгновенный огонь по всему, что двинется в моём направлении без криптоключа Ролта. Даже если это будет просто пылинка, поднятая ветром.