Ночь прошла без сна. Юна ворочалась на раскладушке, смотрела, как лунный свет пробивается сквозь мутное окно, рисует на потолке причудливые узоры. Старые пружины жалобно скрипели при каждом движении, и этот звук казался ей насмешкой над её тревогой. В голове крутилось одно и то же: пять портретов, три месяца отсрочки, грант, который не ждёт. И человек, который сказал, что искал её. Она закрывала глаза, и перед ними вставало его лицо в полумраке галереи — спокойное, уверенное, с той странной улыбкой, которую она не могла расшифровать.
К утру она провалилась в тяжёлую дремоту, а проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Сердце подпрыгнуло к горлу, потом ухнуло вниз, оставив после себя холодок в животе. Она накинула свитер, сунула ноги в стоптанные кеды, поплелась открывать. На пороге стоял Максим. В тёмно-синем свитере, без пиджака, с пакетом в руке. Рядом с ним переминался с ноги на ногу мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто, с таким выражением лица, будто его привели на заклание. Пальто было тёмно-серым, почти чёрным, и пахло от него дорогой кожей и табаком.
— Юна, знакомьтесь, — Максим кивнул на спутника. — Александр Борисович, мой партнёр. Ваш первый герой.
Юна отступила, пропуская их внутрь. Мужчина вошёл, огляделся. Его взгляд скользнул по заваленному верстаку, по холстам, прислонённым к стенам, по пятнам краски на полу. Нос наморщился — то ли от запаха скипидара, то ли от вида творческого хаоса. Он шёл медленно, будто боялся испачкаться.
— Садитесь вон туда, — Юна указала на табуретку напротив мольберта.
Александр Борисович посмотрел на табуретку так, будто ему предложили сесть на гвозди.
— Здесь? Но это же… это же неудобно.
— Искусство требует жертв, — отрезала Юна. — Садитесь.
Максим хмыкнул, отошёл к окну, устроился на подоконнике. Из пакета достал термос, налил кофе в крышку, отхлебнул. Сделал вид, что его здесь нет. Но Юна чувствовала его взгляд — лёгкий, изучающий, как у человека, который смотрит не столько на процесс, сколько на реакцию.
Александр Борисович опустился на табуретку. Спина выпрямилась, плечи расправились, лицо приняло то самое официальное выражение, которое Юна видела на сотнях фотографий в деловых журналах. Он положил руки на колени — аккуратно, пальцы сцеплены в замок. Часы на запястье блеснули в луче света.
— Так, — сказала она, беря уголь. — Расскажите о себе.
— Что именно? — голос сухой, официальный, как отчёт.
— Чем живёте? Что любите? Чего боитесь?
Мужчина уставился на неё с недоумением.
— В смысле — чего боюсь? Я бизнесмен. Я ничего не боюсь.
Юна не ответила. Начала делать наброски — быстрые, лёгкие линии. Уголь скользил по бумаге, оставляя серые следы, шуршал, и этот звук успокаивал. Она не смотрела на лицо — смотрела на плечи, на руки, на то, как сидит. В его позе чувствовалась выученная прямота, но пальцы, сложенные на коленях, чуть заметно подрагивали.
— Все чего-то боятся, — сказала она через минуту. — Пауков, высоты, старости. Или потерять контроль.
Александр Борисович молчал. Юна продолжала рисовать. На бумаге проступали общие черты: широкие плечи, массивная шея, квадратный подбородок. Но лицо оставалось пустым — она пока не знала, что в него вложить.
— Вы рисуете моё лицо? — спросил он после паузы.
— Нет. Я рисую то, что вижу. Лицо — это просто форма. Мне важно другое.
— Что же?
— Не знаю пока. Сами расскажете.
Максим с подоконника хмыкнул, но ничего не сказал. Отпил кофе, поставил крышку на подоконник, скрестил руки на груди. Солнце за его спиной подсвечивало силуэт, делая его почти нереальным.
Александр Борисович помолчал. Потом вдруг спросил:
— А вы чего боитесь?
Юна подняла глаза. Вопрос застал врасплох.
— Чего?
— Вы. Художница, которая рисует чужие страхи. Наверное, у вас самой они есть.
Юна замерла с углём в руке. В мастерской повисла тишина, слышно было только, как за окном чирикают воробьи.
— Голода, — сказала она тихо. — И того, что мои картины никому не нужны.
Александр Борисович смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул, будто что-то решил.
— Я в детстве в лифте застрял, — сказал он. — На всю ночь. Маленький был, один. С тех пор… ну, не люблю тёмные помещения. Глупость, конечно.
— Не глупость, — Юна снова взяла уголь. — Страх не бывает глупым.
Она рисовала теперь иначе. Линии ложились глубже, увереннее. Она видела не надменного бизнесмена, а того испуганного мальчика, который до сих пор жил где-то внутри этого взрослого, уверенного в себе мужчины. Уголь заскрипел по бумаге, вырисовывая складки у глаз, которые выдавали возраст, и тени под ними, которые выдавали усталость.
Через час она отложила уголь, отступила на шаг. Рука устала, пальцы онемели.
— Готово.
Александр Борисович подошёл к мольберту и замер. На листе углём проступало лицо — его лицо. Но глаза на рисунке смотрели иначе: в них читалась та самая детская уязвимость, о которой он только что рассказал. Не страх — скорее удивление от того, что кто-то его заметил.
— Это… я? — спросил он растерянно.
— Это вы, — Юна вытирала руки ветошью. — Настоящий.
Мужчина долго молчал, разглядывая рисунок. Потом перевёл взгляд на Юну. В этом взгляде не было прежнего высокомерия — только тихое изумление.
— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. Максим, я, кажется, начинаю понимать, что ты в ней нашёл.
Максим подошёл, посмотрел на рисунок. Кивнул.
— Я же говорил. Она видит то, что другие прячут.
Александр Борисович надел пальто, взял портфель. У двери обернулся.
— Вы правда боитесь голода? — спросил он.
Юна не ответила.
— Не бойтесь, — сказал он. — С таким талантом голодной не останетесь.
Дверь закрылась. Юна рухнула на раскладушку, чувствуя себя выжатой как лимон. Руки дрожали, в голове шумело, но где-то глубоко внутри разгоралось странное тепло — не от похвалы, а от того, что она смогла. Смогла увидеть, смогла нарисовать, смогла не отступить.
— Вы голодная, — сказал Максим.
Она подняла глаза. Он стоял у верстака, выкладывал из пакета контейнеры. Салат, суп, хлеб, яблоко. И термос с кофе. Всё аккуратно разложено, словно он готовил этот обед специально для неё.
— Я заметил вчера, как вы смотрели на еду в кафе через дорогу. Держите.
Юна смотрела на эту еду и не знала, что сказать. Спасибо? Не за что? Зачем вы это делаете? В горле стоял ком, и она боялась, что если откроет рот, то разревётся.
— Не надо благодарности, — опередил он. — Это не в счёт. Просто… художники должны есть. Моя мать часто забывала поесть, когда работала. Я привык напоминать.
Он развернулся и вышел, даже не дав ей ответить. Дверь закрылась, и Юна осталась одна. Она прислонилась спиной к двери, медленно сползла на пол. В одной руке она сжимала пакет с едой, в другой — уголёк, которым рисовала всего час назад.
— Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Потому что внутри неё что-то происходило. Что-то, чему не было названия, но что пугало её сильнее, чем перспектива остаться без мастерской. Этот человек в сером костюме, с его холодными глазами и тёплыми ладонями, с его историями о матери и пакетами с едой, начинал ей нравиться. А это было совсем не по плану.
Следующие три дня превратились для Юны в бесконечный круговорот угля, красок и нервов. Александр Борисович оказался только первым. На второй день Максим привёл Виктора Павловича — мужчину лет сорока, с гладко выбритым черепом, цепкими глазами и тонкими губами, сложенными в линию, которая не выражала ровным счётом ничего. Он двигался бесшумно, как тень, и каждый его жест был выверен до миллиметра.
Он вошёл в мастерскую так, будто переступал порог операционной: быстро, деловито, не касаясь ничего лишнего. Пальто снял сам, повесил на гвоздь у двери, поправил манжеты. На табуретку сел ровно, спину выпрямил, руки положил на колени. Взгляд упёр в стену за Юниной спиной, и в этом взгляде не было ни ожидания, ни любопытства — только пустота.
— Начинайте, — сказал он голосом, в котором не было ни вопросительной, ни восклицательной интонации. Просто констатация факта.
Юна взяла уголь, но не спешила начинать. Смотрела на его лицо, на руки, на плечи. Всё в нём было правильным и мёртвым. Как мебель из каталога: функционально, безлико, без единой зацепки для глаза. Даже запах от него был нейтральным — ни парфюма, ни табака, только чистота свежевыстиранной рубашки.
— Расскажите о себе, — сказала она, как в прошлый раз.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы я понимала, что рисую.
— Вы рисуете портрет. Моё лицо.
— Я рисую то, что вижу. Если вы ничего не покажете, я нарисую пустоту.
Он чуть приподнял бровь. Единственное движение за всё время.
— Пустоту?
— Да. Она у вас внутри. Я её чувствую.
Виктор Павлович молчал. Юна начала рисовать. Уголь скользил по бумаге, вырисовывая чёткие линии скул, прямой нос, гладкий лоб. Но чем дольше она работала, тем яснее понимала: внутри этого человека действительно ничего нет. Не страх, не боль, не надежда — только ровная, стерильная пустота, как в больничной палате после дезинфекции. Её уголь не встречал сопротивления, не находил зацепок — линии ложились ровно, но не жили.
Она попробовала зацепиться за что-нибудь. Спросила о семье — ответил, что разведён, детей нет. Спросила о хобби — ответил, что работа. Спросила, чего боится — пожал плечами.
— Не знаю, — сказал он. — Наверное, ничего.
Юна рисовала и слушала тишину, которая разрасталась в мастерской, заполняла углы, оседала на холстах, на верстаке, на старом пледе, брошенном на раскладушке. Максим сидел на подоконнике, не вмешивался, только изредка поскрипывал половицей, когда менял позу. Но даже этот звук тонул в пустоте, которую излучал Виктор Павлович.
Когда сеанс закончился, Юна отложила уголь, отступила на шаг. На лице проступило лицо — идеально правильное, гладкое, безупречное. И абсолютно пустое. Как консервная банка, которую открываешь в надежде найти хоть что-то, а внутри — только запах жести. Она смотрела на этот рисунок и чувствовала странную тяжесть в груди — не разочарование, а скорее усталость от того, что не смогла пробить эту стену.
Виктор Павлович подошёл, посмотрел на рисунок. Долго стоял, не двигаясь. Потом повернулся к Юне.
— Вы считаете, я пустой, — сказал он. Не вопрос, не утверждение. Просто слова.
— Я считаю, что вы выбрали быть пустым, — ответила она. — Это разные вещи.
Он кивнул. Один раз, коротко. Надел пальто, поправил манжеты, вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти бесшумным щелчком.
Максим спрыгнул с подоконника, подошёл к мольберту. Долго смотрел на рисунок.
— Он всегда такой? — спросила Юна, не глядя на него.
— Да. Я с ним десять лет работаю, ни разу не видел, чтобы он улыбнулся.
— Зачем вы его привели? Он не раскроется.
— Затем, что он тоже человек, — Максим помолчал. — Может, хоть вы его растормошите.
Юна покачала головой, взялась мыть кисти. Вода в банке давно стала мутной, пахла скипидаром и усталостью. Она вылила её, налила свежую, поставила на подоконник. За стеклом моросил дождь, такой же серый, как настроение после этого сеанса. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки.
Максим молча выложил на верстак контейнеры с едой. Сегодня была рыба, запечённая с овощами, и горячий бульон в термосе. Пар поднимался над едой, смешиваясь с запахом краски. Юна смотрела на эту еду и чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое, не имеющее отношения к пище.
— Вы не обязаны меня кормить, — сказала она.
— Знаю, — ответил он. — Но вы не едите, когда работаете. Я заметил.
— Вы много замечаете.
— Я привык. Моя мать тоже забывала.
Юна взяла ложку, попробовала бульон. Горячий, наваристый, с зеленью. Домашний. Такой не покупают в магазине. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Вы сами готовите? — спросила она.
— Нет. У меня есть домработница, она знает, что я привожу еду художнице.
— И что она думает?
Максим усмехнулся.
— Думает, что я наконец-то нашёл ту, ради которой стоит заморачиваться.
Юна поперхнулась бульоном. Максим протянул салфетку, но ничего не добавил. Просто сидел рядом, пил свой кофе из термоса, смотрел в окно, где дождь барабанил по крыше соседнего сарая.
Вечером, когда Максим уехал, Юна долго сидела у верстака, перебирая кисти. Руки гудели, глаза слипались, но спать не хотелось. Она подошла к холсту с «Тревогой», посмотрела на жёлтый проблеск, который никак не могла довести до ума. Вчера ей казалось, что она знает, как его закончить. Сегодня — нет. Мысли путались, перед глазами стояло лицо Виктора Павловича — правильное, гладкое, пустое. И голос: «Вы считаете, я пустой».
Она взяла тряпку, вытерла краску с пальцев, закрыла ноутбук. Ноутбук — единственное, что у неё осталось от нормальной жизни. В нём были все эскизы, все наброски, все идеи. Концепция гранта, цветовые схемы, композиционные решения. Месяцы работы, слёзы, бессонные ночи, надежда. Всё там.
Юна легла на раскладушку, натянула плед до подбородка. Дождь за окном усилился, барабанил по железу крыши, стекал по стёклам мутными ручьями. В мастерской было холодно, сыро, и где-то в углу, кажется, завелась мышь — шуршала, шуршала, никак не унималась. Этот звук смешивался с каплями дождя, создавая монотонный, усыпляющий ритм.
Она закрыла глаза, пытаясь представить, как будет выглядеть «Надежда». Вертикали, свет, пробивающийся сквозь тьму. Но вместо этого перед глазами вставало лицо Виктора Павловича — правильное, гладкое, пустое. И его голос: «Вы считаете, я пустой». А следом — лицо Максима, его улыбка, его пальцы, сжимающие крышку термоса.
— Пустой, — прошептала Юна в темноту. — Но ты хотя бы знаешь, что пустой. А я? Что во мне?
Мышь замолчала. Дождь продолжал стучать. Юна провалилась в тяжёлый сон без сновидений, а проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо.
— Юна! Юна, вставай! — голос Лены, испуганный, срывающийся.
Юна села, не понимая, где находится. В мастерской было светло — слишком светло для раннего утра. Значит, она проспала. Лена стояла над ней, бледная, с круглыми глазами, её руки дрожали.
— Что? — спросила Юна. — Что случилось?
— Твоя дверь была открыта, — сказала Лена. — Я пришла, а она открыта. И… Юна, твоего ноутбука нет.
Юна не поняла. Посмотрела на верстак — пусто. Ноутбук, который всегда лежал на том месте, где она его оставляла, исчез. Исчез вместе с зарядкой, с мышкой, с флешкой, на которой хранились копии эскизов. На столе остались только грязные кружки и тюбики краски.
— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.
О проекте
О подписке
Другие проекты