ГЛАВА 4. Пустота внутри

Следующие три дня превратились для Юны в бесконечный круговорот угля, красок и нервов. Александр Борисович оказался только первым. На второй день Максим привёл Виктора Павловича — мужчину лет сорока, с гладко выбритым черепом, цепкими глазами и тонкими губами, сложенными в линию, которая не выражала ровным счётом ничего. Он двигался бесшумно, как тень, и каждый его жест был выверен до миллиметра.

Он вошёл в мастерскую так, будто переступал порог операционной: быстро, деловито, не касаясь ничего лишнего. Пальто снял сам, повесил на гвоздь у двери, поправил манжеты. На табуретку сел ровно, спину выпрямил, руки положил на колени. Взгляд упёр в стену за Юниной спиной, и в этом взгляде не было ни ожидания, ни любопытства — только пустота.

— Начинайте, — сказал он голосом, в котором не было ни вопросительной, ни восклицательной интонации. Просто констатация факта.

Юна взяла уголь, но не спешила начинать. Смотрела на его лицо, на руки, на плечи. Всё в нём было правильным и мёртвым. Как мебель из каталога: функционально, безлико, без единой зацепки для глаза. Даже запах от него был нейтральным — ни парфюма, ни табака, только чистота свежевыстиранной рубашки.

— Расскажите о себе, — сказала она, как в прошлый раз.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы я понимала, что рисую.

— Вы рисуете портрет. Моё лицо.

— Я рисую то, что вижу. Если вы ничего не покажете, я нарисую пустоту.

Он чуть приподнял бровь. Единственное движение за всё время.

— Пустоту?

— Да. Она у вас внутри. Я её чувствую.

Виктор Павлович молчал. Юна начала рисовать. Уголь скользил по бумаге, вырисовывая чёткие линии скул, прямой нос, гладкий лоб. Но чем дольше она работала, тем яснее понимала: внутри этого человека действительно ничего нет. Не страх, не боль, не надежда — только ровная, стерильная пустота, как в больничной палате после дезинфекции. Её уголь не встречал сопротивления, не находил зацепок — линии ложились ровно, но не жили.

Она попробовала зацепиться за что-нибудь. Спросила о семье — ответил, что разведён, детей нет. Спросила о хобби — ответил, что работа. Спросила, чего боится — пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, ничего.

Юна рисовала и слушала тишину, которая разрасталась в мастерской, заполняла углы, оседала на холстах, на верстаке, на старом пледе, брошенном на раскладушке. Максим сидел на подоконнике, не вмешивался, только изредка поскрипывал половицей, когда менял позу. Но даже этот звук тонул в пустоте, которую излучал Виктор Павлович.

Когда сеанс закончился, Юна отложила уголь, отступила на шаг. На лице проступило лицо — идеально правильное, гладкое, безупречное. И абсолютно пустое. Как консервная банка, которую открываешь в надежде найти хоть что-то, а внутри — только запах жести. Она смотрела на этот рисунок и чувствовала странную тяжесть в груди — не разочарование, а скорее усталость от того, что не смогла пробить эту стену.

Виктор Павлович подошёл, посмотрел на рисунок. Долго стоял, не двигаясь. Потом повернулся к Юне.

— Вы считаете, я пустой, — сказал он. Не вопрос, не утверждение. Просто слова.

— Я считаю, что вы выбрали быть пустым, — ответила она. — Это разные вещи.

Он кивнул. Один раз, коротко. Надел пальто, поправил манжеты, вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти бесшумным щелчком.

Максим спрыгнул с подоконника, подошёл к мольберту. Долго смотрел на рисунок.

— Он всегда такой? — спросила Юна, не глядя на него.

— Да. Я с ним десять лет работаю, ни разу не видел, чтобы он улыбнулся.

— Зачем вы его привели? Он не раскроется.

— Затем, что он тоже человек, — Максим помолчал. — Может, хоть вы его растормошите.

Юна покачала головой, взялась мыть кисти. Вода в банке давно стала мутной, пахла скипидаром и усталостью. Она вылила её, налила свежую, поставила на подоконник. За стеклом моросил дождь, такой же серый, как настроение после этого сеанса. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки.

Максим молча выложил на верстак контейнеры с едой. Сегодня была рыба, запечённая с овощами, и горячий бульон в термосе. Пар поднимался над едой, смешиваясь с запахом краски. Юна смотрела на эту еду и чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое, не имеющее отношения к пище.

— Вы не обязаны меня кормить, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Но вы не едите, когда работаете. Я заметил.

— Вы много замечаете.

— Я привык. Моя мать тоже забывала.

Юна взяла ложку, попробовала бульон. Горячий, наваристый, с зеленью. Домашний. Такой не покупают в магазине. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Вы сами готовите? — спросила она.

— Нет. У меня есть домработница, она знает, что я привожу еду художнице.

— И что она думает?

Максим усмехнулся.

— Думает, что я наконец-то нашёл ту, ради которой стоит заморачиваться.

Юна поперхнулась бульоном. Максим протянул салфетку, но ничего не добавил. Просто сидел рядом, пил свой кофе из термоса, смотрел в окно, где дождь барабанил по крыше соседнего сарая.

Вечером, когда Максим уехал, Юна долго сидела у верстака, перебирая кисти. Руки гудели, глаза слипались, но спать не хотелось. Она подошла к холсту с «Тревогой», посмотрела на жёлтый проблеск, который никак не могла довести до ума. Вчера ей казалось, что она знает, как его закончить. Сегодня — нет. Мысли путались, перед глазами стояло лицо Виктора Павловича — правильное, гладкое, пустое. И голос: «Вы считаете, я пустой».

Она взяла тряпку, вытерла краску с пальцев, закрыла ноутбук. Ноутбук — единственное, что у неё осталось от нормальной жизни. В нём были все эскизы, все наброски, все идеи. Концепция гранта, цветовые схемы, композиционные решения. Месяцы работы, слёзы, бессонные ночи, надежда. Всё там.

Юна легла на раскладушку, натянула плед до подбородка. Дождь за окном усилился, барабанил по железу крыши, стекал по стёклам мутными ручьями. В мастерской было холодно, сыро, и где-то в углу, кажется, завелась мышь — шуршала, шуршала, никак не унималась. Этот звук смешивался с каплями дождя, создавая монотонный, усыпляющий ритм.

Она закрыла глаза, пытаясь представить, как будет выглядеть «Надежда». Вертикали, свет, пробивающийся сквозь тьму. Но вместо этого перед глазами вставало лицо Виктора Павловича — правильное, гладкое, пустое. И его голос: «Вы считаете, я пустой». А следом — лицо Максима, его улыбка, его пальцы, сжимающие крышку термоса.

— Пустой, — прошептала Юна в темноту. — Но ты хотя бы знаешь, что пустой. А я? Что во мне?

Мышь замолчала. Дождь продолжал стучать. Юна провалилась в тяжёлый сон без сновидений, а проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо.

— Юна! Юна, вставай! — голос Лены, испуганный, срывающийся.

Юна села, не понимая, где находится. В мастерской было светло — слишком светло для раннего утра. Значит, она проспала. Лена стояла над ней, бледная, с круглыми глазами, её руки дрожали.

— Что? — спросила Юна. — Что случилось?

— Твоя дверь была открыта, — сказала Лена. — Я пришла, а она открыта. И… Юна, твоего ноутбука нет.

Юна не поняла. Посмотрела на верстак — пусто. Ноутбук, который всегда лежал на том месте, где она его оставляла, исчез. Исчез вместе с зарядкой, с мышкой, с флешкой, на которой хранились копии эскизов. На столе остались только грязные кружки и тюбики краски.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.

Она вскочила, подбежала к верстаку. Перерыла всё — тюбики, кисти, тряпки, старые журналы. Ноутбука не было. Заглянула под верстак, под раскладушку, в шкаф. Пусто. Голова шла кругом, сердце колотилось где-то в горле.

— Я вызову полицию, — сказала Лена, доставая телефон.

— Какую полицию? — голос Юны звучал глухо, будто издалека. — Они ничего не найдут. Это же не квартира, здесь замка нормального нет. Вор зашёл, взял и ушёл.

— Но ты же должна…

— Должна что? — Юна обернулась. Глаза горели, но не от злости — от отчаяния. — Там всё, Лена. Все эскизы. Все наброски. Концепция. Цвета. Всё, что я делала полгода. Всё.

Лена опустила телефон. Подошла, обняла. От подруги пахло кофе и утренней свежестью — она только что пришла с работы.

— А резервные копии? — спросила она тихо. — Ты же делала резервные копии, внешний диск, облако?

— Нет, — голос Юны дрогнул. — Я не делала. У меня не было денег на внешний диск, а у ноута вайфай не рабочий. И я думала… я думала, что со мной такого не случится. Дура. Какая же я дура.

Она села на пол, прислонилась к ножке верстака. Лена села рядом. Так они и сидели — молча, глядя на пустой стол, где ещё вчера лежало всё её будущее. В мастерской было тихо, только часы тикали на верстаке, отмеряя время, которого у неё почти не осталось.

— Что теперь будет? — спросила Лена через минуту.

— Ничего, — Юна закрыла глаза. — Дедлайн через две недели. У меня нет ни одного эскиза. Я не успею. Всё кончено.

Лена хотела что-то сказать, но Юна покачала головой.

— Уйди, пожалуйста. Я хочу побыть одна.

Лена ушла. Дверь закрылась. Юна осталась одна в мастерской, которая вдруг стала чужой, холодной, пустой. Как портрет Виктора Павловича.