ГЛАВА 2. Человек в сером

Утро встретило Юну голодом. Не тем абстрактным, про который пишут в книгах, а конкретным, физическим, когда желудок сворачивается в тугой узел и требует еды так настойчиво, что мысли путаются, а руки начинают дрожать мелкой противной дрожью. Она лежала на раскладушке, смотрела в потолок, где отсыревшая штукатурка пошла пузырями, и перебирала в голове варианты. Залезть в заначку? Пусто. Попросить в долг у Лены? Совестно — подруга и так кормит её обедами в кафе уже вторую неделю. Продать что-нибудь? Нечего — последнюю картину купили два месяца назад, и те деньги давно кончились, ушли на краски и холсты, которые теперь стояли нетронутыми, потому что творческий ступор не отпускал.

Взгляд упал на джинсы, брошенные на стуле. Из кармана торчал уголок визитки. Максим Давыдов. Сеть галерей «Арт-Холл». Три месяца отсрочки. Пять портретов. Юна села, хрустнув шеей — позвонки издали сухой треск, отозвавшийся в затылке тупой болью. В мастерской было холодно: батареи не работали уже вторую неделю, а на улице обещали заморозки. Она натянула старый свитер, который когда-то принадлежал отцу, — шерсть кололась, пахла нафталином и почему-то дымом, хотя в мастерской никто не курил. Поплелась к импровизированной кухне: столу с электрическим чайником и пустой пачкой из-под кофе.

Чайник оказался пуст. Воды тоже не было — она забыла набрать вчера, а сегодня силы тащить тяжёлую пятилитровую бутыль из коридора не осталось. Юна прислонилась лбом к холодному подоконнику, чувствуя, как гладкая краска отдаёт прохладой, и закрыла глаза. В ушах шумело от голода и бессонницы. Тишину мастерской нарушало только тиканье старых часов на верстаке — она нашла их на помойке и приспособила под таймер, и теперь каждый удар маятника отдавался в висках.

— Прекрасно, — буркнула она. — Просто прекрасно.

В дверь постучали. Юна замерла. Если это снова управляющий, она его убьёт. Если это Максим — она не готова. Если это кто-то с едой — расцелует. Сердце заколотилось где-то в горле, и она услышала собственное дыхание — частое, прерывистое.

— Юна, открывай, это я! — голос Лены прозвучал как музыка.

Юна распахнула дверь и едва не зарыдала. Подруга стояла на пороге с двумя контейнерами в руках и термосом. От контейнеров пахло так, что у Юны мгновенно потекли слюни: жареная картошка с луком, свежий хлеб, а из термоса тянуло кофе — крепким, горьким, настоящим. Лена ворвалась в мастерскую, как маленький ураган, — в её движениях чувствовалась привычная энергичность, но глаза смотрели тревожно.

— Ты чего не отвечаешь? — Лена скинула куртку на верстак, не глядя. — Я звонила, звонила! Думала, ты уже того… Ну, ты поняла. Держи.

Она сунула Юне контейнеры, и та принялась есть молча, жадно, забыв про гордость и принципы. Картошка была горячей, маслянистой, с хрустящей корочкой, и каждый кусок казался маленьким спасением. Лена сидела рядом, поджав ноги, смотрела на неё с жалостью и терпением старшей сестры.

— Ну? — наконец спросила она, когда Юна немного утолила первый голод. — Рассказывай.

Юна, жуя, коротко пересказала вчерашнее. Про визит Максима, про испорченный пиджак, про предложение. Лена слушала внимательно, не перебивая, только иногда покачивала головой. Её пальцы нервно теребили край джинсов.

— Три месяца бесплатно? — переспросила она, когда Юна замолчала. — И долг спишут?

— Ага. Пять портретов. Четыре его партнёров и его.

— И ты ещё думаешь?

Юна отложила вилку. Сытая, она чувствовала себя почти человеком, но в голове по-прежнему царил хаос. В мастерской запах жареной картошки смешался с привычным ароматом скипидара, и это сочетание казалось странным, почти невозможным.

— Лен, это же продажа. Я буду рисовать каких-то его партнёров. Бизнесменов. Ты представляешь, что это за люди? У них вместо лиц — кошельки. Они даже не умеют смотреть на картины, они их оценивают.

— А ты представь другое, — Лена подалась вперёд, её голос стал тише, убедительнее. — Ты три месяца спокойно работаешь над своим грантом. Не думаешь о том, где брать деньги на аренду. Не гадаешь, чем кормиться завтра. Доделываешь «Градиент эмоций», подаёшь заявку, получаешь грант, а потом — выставка. Настоящая. В галерее, где висят работы, которые ты показывала мне в журналах.

Юна молчала. Лена умела говорить убедительно, и в её словах была та простота, которая часто оказывалась правдой.

— А эти портреты, — продолжила подруга, — ну нарисуешь ты их. Пять штук. Подумаешь, биомасса в костюмах. Относись к этому как к тренингу. Как к возможности поэкспериментировать. В конце концов, он же не требует, чтобы они были красивыми. Он хочет эмоции.

— Легко тебе говорить, — вздохнула Юна. — Не твою совесть продавать.

— Совесть тут ни при чём, — отрезала Лена. — Совесть — это когда ты людей обманываешь или предаёшь. А тут — честная сделка. Ты — работу, он — крышу над головой. Всё по-честному.

Юна посмотрела на пустой контейнер, на остатки масла на дне. Гречка с котлетой сделали своё дело — мозг начал работать яснее, и страх немного отступил.

— Ладно, — сказала она. — Я сегодня схожу в его галерею. Посмотрю на него. Не на картины — я их и так знаю. На него. Пойму, можно ли ему верить.

— Правильно, — кивнула Лена. — Разведка перед боем.

* * *

Час спустя Юна стояла перед стеклянной витриной галереи в центре города. «Арт-Холл» занимал первый этаж старинного особняка, отреставрированного с любовью и деньгами. Фасад украшали лепные детали, которые сохранились ещё с дореволюционных времён, а огромные окна пропускали внутрь столько света, что витрины казались подсвеченными изнутри. Внутри горел мягкий, тёплый свет, и сквозь стекло были видны картины — большие, яркие, дорогие.

Она бывала здесь раньше. Год назад, когда только узнала о гранте, пришла посмотреть, что вообще выставляют в галереях, которые его спонсируют. Тогда она простояла здесь полдня, разглядывая работы, впитывая, учась. Теперь она шла не за этим. Ей нужно было понять, какой он, этот Максим Давыдов, — человек, который мог решить её судьбу одним словом.

Юна толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула внутрь. В лицо пахнуло теплом и тем особым воздухом, который бывает только в выставочных залах — чуть сухим, чуть пыльным, но чистым, как в операционной. Пол блестел, стены отливали белизной, и каждый шаг отдавался тихим эхом. Внутри было пусто. Только девушка-администратор за стойкой что-то печатала на компьютере. Увидев Юну, она улыбнулась — профессионально, вежливо.

— Здравствуйте. Вы к кому?

— Я… — Юна запнулась. — Мне нужен Максим Давыдов. Он здесь?

— Максим Сергеевич обычно появляется после обеда. Вы по записи?

— Нет. Я… он сказал заходить.

Администратор засомневалась, но Юна уже заметила в глубине галереи знакомую фигуру. Максим стоял у дальней стены, спиной к ней, и что-то рассматривал. Его силуэт выделялся на фоне белой стены — прямая спина, чуть наклонённая голова. Она пошла вперёд, оставляя за спиной растерянную девушку.

Максим услышал шаги, обернулся. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, он выглядел почти домашним. На рукаве не было никакого пятна — видимо, пиджак он всё-таки снял и спрятал подальше. Он смотрел прямо на неё, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. В свете софитов его лицо казалось вылепленным из воска — гладким, безупречным, но в глазах теплилось что-то живое.

— Решили принять предложение? — спросил он, не повышая голоса.

Юна отступила на шаг, чувствуя себя нашкодившей школьницей.

— Я… я просто пришла посмотреть.

— На что? — уточнил он.

— На вас, — честно ответила она. — Я знаю ваши галереи. Я была здесь раньше. Картины я видела. А вас — нет. Хочу понять, кому собираюсь продавать свои кисти.

Максим чуть приподнял бровь. Это движение выглядело почти театральным.

— Продавать кисти? Звучит драматично.

— Я художница. Мы драматичные.

Он усмехнулся, посторонился, пропуская её в глубь галереи.

— Что ж, смотрите. Я не кусаюсь. Правда.

Юна прошла вперёд, но смотрела не на картины — на него. Он шёл рядом, не мешая, не отвлекая, но его присутствие чувствовалось кожей. Она заметила, как он останавливается у некоторых работ, как задерживает взгляд, как чуть заметно кивает, словно соглашаясь с чем-то. Его пальцы касались края рам, но не оставляли следов.

— Вы давно здесь бывали? — спросил он, когда они дошли до конца зала.

— Год назад. Я тогда только начала готовиться к гранту. Хотела понять, что здесь вообще выставляют.

— И поняли?

— Да. Что вы не берёте халтуру.

Он повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — неожиданное для такого холодного лица.

— Это комплимент?

— Это факт.

Они стояли друг напротив друга, и Юна вдруг осознала, что ей здесь спокойно. Странно, неуютно, но спокойно. В галерее пахло краской и деревом, и этот запах напоминал ей мастерскую, но был чище, стерильнее.

— Моя мать была художницей, — сказал Максим после паузы. — Самоучкой. Она рисовала всё, что видела, и ничего не приукрашивала. Люди говорили, что её портреты — как зеркала. В них видно то, что прячешь.

Юна молчала. Она слушала его голос — ровный, без надрыва, но в нём чувствовалась глубина, как в старом колодце.

— Она умерла, когда мне было двенадцать. Отец запер её мастерскую и велел забыть. Я забыл. Но когда увидел ваши работы на той выставке в «Прожекторе»…

— Вы видели мои работы? — перебила Юна.

— Да. Три картины. «Тишина», «Граница», «Точка опоры». Я тогда запомнил имя. А когда управляющий сказал, что в здании, которое идёт под снос, живёт художница по фамилии Вьюжина, я понял, что это судьба.

Юна смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Этот холодный, недосягаемый человек только что признался, что искал её. Не из-за долгов, не из-за пиджака, а потому что увидел в её работах то, что давно потерял. Внутри неё поднималось что-то тёплое, противоречивое — смесь злости на его вторжение и странной, незнакомой благодарности.

— Поэтому я хочу, чтобы вы написали портреты, — закончил Максим. — Не для бизнеса. Для себя. Чтобы понять, что я не разучился чувствовать.

— А партнёры? — спросила Юна тихо.

— Партнёры получат подарки. Это их не испортит.

Она смотрела на него долго, вглядываясь в его лицо, ища подвох. Но подвоха не было. Только усталость и что-то ещё, чему она не решалась дать название.

— Я согласна, — сказала она наконец. — Но с одним условием.

— С каким?

— Грант остаётся моим главным делом. Портреты — параллельно. Я не брошу эскизы ради ваших партнёров.

Максим улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто.

— Договорились. Завтра в десять я приведу первого «экспоната». Будьте готовы.

Он протянул руку. Юна машинально пожала её — ладонь у него оказалась тёплой, сухой, вопреки ожиданиям. Пожатие было крепким, но не грубым.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Договорились, — выдохнула она.

* * *

В мастерскую она вернулась ближе к вечеру. Скинула куртку, подошла к мольберту, где стоял большой холст с «Тревогой». Жёлтый проблеск на тёмно-синем фоне светился в лучах заката, проходящих сквозь мутное стекло. Она долго смотрела на него, на свои пальцы, испачканные в охре, и думала о том, что только что согласилась на сделку с человеком, которого ещё вчера считала врагом.

— Кажется, я согласилась, — сказала она холсту. — Надеюсь, я не ошиблась.

Холст молчал, но в его молчании не было осуждения. Только ожидание. Где-то в углу мастерской тикали часы, отмеряя время до завтрашнего дня.