УСЗ 4. Контракт

Время теперь измеряется звуками.

Утро — грохот мусоровоза под окнами больницы. Лязг железа, гул двигателя, мат грузчиков у контейнеров. Потом, когда машина уезжает, наступает тишина. Но ненадолго — в палату врывается скрип тележки с завтраком, шорох колёс по линолеуму, звон посуды. Медсёстры переговариваются в коридоре вполголоса, но она, лишённая зрения, разбирает слова отчётливо: «Третью готовь на выписку», «В седьмой капельницу поменяй», «Пятая опять не спит». Анна знает: «пятая» — это она. Она и правда очень мало спит. Потому что спать в темноте, которая и так длится вечно, — словно порвать последнюю нитку, которая связывает её с реальностью.

День — начинается суета: торопливый стук каблуков медсестёр, приглушённые команды врача, скрип каталки, которую быстро катят по коридору с чьим-то страдающим телом. Колёса каталки старые, дребезжат. По стыкам плиток — раз-два, раз-два, раз-два. Будто поезд, мчащийся в никуда. Иногда из другой палаты доносятся стоны. Не громкие, сдавленные, будто человек боится потревожить соседей своей болью. Анна узнаёт эти звуки: когда тебя переворачивают, когда ставят катетер, когда обрабатывают пролежни. Она сама так стонет, когда мама рядом. Но когда мамы нет, молчит. Чужим — незачем это слышать.

Вечер — громкие голоса. Посетители и часть персонала — шумно разговаривают, прощаются и уходят. После этого в палаты вновь возвращается тишина. Шарканье тапок, вздохи, редкий кашель больных, которые тащатся в туалет. Кто-то просит воды, кто-то вытащить капельницу, кто-то просто бормочет во сне. И каждый вечер — через стену начинает мучить гул телевизора — того самого, который не выключается почти никогда. Кто-то смотрит его — то ли с телефона, то ли с планшета. Старичьё, наушников у них нет. Анна знает эту программу уже наизусть, хотя ни разу её не видела. Даже — когда у неё были глаза.

«50 минут». Всегда «50 минут». Постоянно. До чего же длинная эта программа, ну просто жуть. Снова Габеева. Надрывный, почти истеричный голос. И гул студии, где спорят до хрипоты:

«Мы стоим на пороге исторического выбора! Либо мы сохраним свою идентичность, свою культуру, свою страну — либо нас просто сотрут с карты мира! Будущее наших детей зависит от каждого из нас прямо сейчас!»

Анна морщится. Слова падают на неё, как капли ледяного дождя. «Выбор», «будущее»… Ну что ещё за дерьмо? Она лежит здесь, в этой койке, без рук, без ног. Без глаз. Вот её выбор. Будущее.

Сегодня вторник? Среда? Она сбилась. Какая разница... Время течёт сквозь неё, как вода через сито. Утро, день, вечер — она различает их лишь по звукам. По запахам тоже можно: утром пахнет хлоркой и больничной едой — жидкой кашей и заварным чаем. Днём — лекарствами и чужим потом. Вечером — усталостью и ночной темнотой. Но звуки главнее, важнее. Они заполняют пустоту, которая иначе сожрала бы её целиком.

Иногда ночью, в минуты полной, космической тишины, Анна слышит собственное сердце. Оно стучит ровно, как метроном. Математика. Семьдесят два удара в минуту. Четыре тысячи триста двадцать в час. Больше ста тысяч в сутки. Каждый удар — ещё секунда жизни. Для чего? Для чего она живёт? Чтобы считать эти звуки? Чтобы ждать, когда мама вернётся из магазина и сядет рядом, положит тёплую шершавую ладонь ей шею — единственное место не закрытое одеждой, которым Анна ещё что-то чувствует? Вот и сейчас — мама снова ушла в магазин. Папа по-прежнему в Азове. Наверняка уже на работе — грузчиком в «Пяторочке». Ушёл из ВОХРа — грузчикам платят больше. Пенсии не хватает, зарплаты матери — тем более. Да и мама сейчас «в отпуске». По уходу за ней — взрослой двадцатипятилетней дочерью. А папа — таскает ящики за сорок пять тысяч в месяц. Чтобы обоих их — прокормить.

Она одна в комнате.

Одна в темноте.

Одна в неподвижности.

Одна в тишине, которую разрывает только «50 минут» сверху.

Она лежит на спине, как научилась за эти долгие, бесконечные дни. Не двигаться вообще — единственный способ не чувствовать. Не чувствовать боли. В теле. И в разуме. В голове. Через неделю — они поедут домой. В Азов. Из больницы, увы, уже почти гонят. Мест не хватает. Тем более — для таких как она. «Здоровых и крепких». «Сильных и молодых».

Новую квартиру в Азове она купила родителям год назад. Самую дорогую, какую нашла. Трёшка в новостройке, в центре, с панорамными окнами и видом на Дон. Девяносто восемь квадратов. Тридцать миллионов рублей. Оплатила сразу, целиком, не глядя.

— Мам, это вам, — сказала она тогда по телефону. — Переезжайте, делайте ремонт, живите. Я приеду через месяц, посмотрю.

Она не приехала. То съёмки, то контракты, то перелёты. Сначала откладывала на неделю, потом на месяц, потом закрутилась, забыла. Деньги переводила регулярно, просила: «Наймите дизайнера, сделайте красиво». Но родители не наняли.

— Зачем нам дизайнер, доченька? — удивлялась мать. — Мы сами справимся. Вот папа выходные возьмёт, обоями поклеим…

Они взяли выходные. Много раз. Но обои так и не купили. То денег жалко, то времени нет, то сил. Отец работал на двух работах, мать — на одной. А квартира стояла. Голая бетонная коробка с пластиковыми окнами и батареями. Без ремонта. Без мебели. Без жизни.

Анна сердилась сначала, потом махнула рукой. Ей было некогда. Ей было всё равно. Она жила в Китеже, в своей башне, в своём мире. А родители… родители как-нибудь.

Теперь они перевезут её туда. В бетонную коробку. Пока без лифта — на пятый этаж пешком.

«Ничего, доченька, вот заработаем — сделаем ремонт».

Она не ответила. Какой ещё ремонт? На какие деньги?

Вдруг — дверь в коридоре больницы. Не мама — там другой звук. Вот скрип — от нажатия на ручку. Заходит — кто-то чужой.

Шаги. Мужские. Тяжёлые и уверенные. Не лечащий врач — тот топает грузно, устало. А этот ступает мягко, пружинисто, хотя вес чувствуется — половицы поскрипывают в такт. Пахнет дорогим одеколоном и табаком. В палату врывается запах улицы и... свободы.

— Мазепа? Анна Игоревна?

Голос низкий, с хрипотцой. Незнакомый.

Она лежит, смотрит в потолок слепыми глазами. Голова — чуть поворачивается на звук.

— Кто вы такой?

— Меня зовут... Владимир Сергеевич Верещагин, — видимо, глядя на неё, вошедший задумчиво гладит затылок, проводя ладонью по коротко стриженным волосам, она слышит этот звук. — Я главный конструктор СКБ-07. Это направление бионического протезирования и нейроинтегративных систем в НПО «Заслон-Антей» имени Александра Андреевича Расплетина. — Он делает паузу. — В том самом.

— В том самом? — Анна скривила губы. — Я понятия не имею, что это или кто.

— Весьма печально, — вошедший подходит ближе. — Проблема вашего поколения, Анна Игоревна, в том, что вы забыли подвиги предков. В том числе совершённые ими в науке. Моё бюро… ну скажем так, в последние годы, занимается разработкой высокотехнологичных систем нейроинтеграции для восстановления утраченных сенсорных и моторных функций. В частности, мы создали технологию прямого кортикального протезирования зрения. Грубо говоря, это видеокамера, подключённая непосредственно к коре головного мозга, в обход повреждённых глаз и даже зрительного нерва.

— Красиво говорите, — откликается Анна. — Прямо по писаному. Только вы опоздали. Я уже три месяца ничего не вижу. И знаете что? Почти привыкла. Темнота — тупая и честная. Не врёт и не подаёт. А вы приходите и начинаете рассказывать слепому инвалиду про «восстановление утраченных функций». Что конкретно вам от меня нужно?

— Можно присяду?

— Садитесь.

Он пододвигает стул к её кровати, присаживается. Стул скрипит под тяжестью тела. Вошедший, очеивидно, массивен — стул скрипит, словно жалуется на жизнь.

— Понимаю, вы удивлены, — продолжает он. — Является незнакомый человек, твердит о какой-то нейроинтеграции...

— Верещагин, говорите? Владимир Сергеевич? Ну, я запомнила. Повторю: так что вам от меня нужно, Владимир Сергеевич? — перебивает она.

Пауза. Длинная и тягучая. Слышно, как за окном шуршат шины автомобиля.

— У вас неплохая память.

— Плохая. Просто, как все слепые, я воспринимаю окружающий мир в основном через звуки. Для нормального человеческого мозга подобной информации слишком мало. Вот и выходит — автоматически запоминать всё, что слышу.

— Тогда слушайте, — зашуршала ткань, Верещагин, очевидно, извлёк что-то из кармана. — Я пришёл к вам не просто так. Я знаю о вас всё или почти всё. Вам двадцать четыре года. Красный диплом ВМК Китежского госуниверситета имени Ломоносова. Специализация — нейросети и машинное обучение. Альбионский язык свободный, уровень носителя. До января сего года — блогер, два миллиона подписчиков. Получали предложение о сотрудничестве с «Рамблером», с «ИКС-Холдингом» и даже с RTX, Северо-Колумбийские Соединённые Штаты. — Он перечисляет это, словно зачитывая с бумаги. — У вас редкая комбинация: технический гений и, одновременно, медийное лицо.

— Похоже на досье.

— Это и есть досье.

Не скрывая, Верещагин негромко схлопывает блокнот.

— Я искал человека с вашими данными полгода. Перебрал сотни кандидатов. Никто не подходил. А потом нашёл вас.

— И чем же я так особенна? — кривится Анна. — Тем, что не могу пошевелить даже пальцем?

— Тем, что, возможно, вы можете шевелить мозгом.

Верещагин произносит фразу без пафоса. Не как лесть или комплимент, просто — как констатацию. Или, скорее, — диагноз.

— У вас лучший мозг из всех, что я видел за тридцать лет своей работы, — продолжает гость. — Нейросети, машинное обучение, программирование — это ваше. Ваш диплом, кстати, до сих пор используют на кафедре как образец. А теперь представьте, что этот мозг можно соединить напрямую с компьютером. Без посредников.

Анна фыркает.

— Вы говорите про нейроимпланты? Типа тех, что разрабатывает «Нейролинк» от Малона Иска?

— Что-то вроде.

Верещагин наклоняется вперёд. Анна почувствует его приблизившееся дыхание.

— До начала работы в НПО «Заслон-Антей» я пятнадцать лет занимался разработками в области бионики и нейроинтеграции. В институте имени Гурчатова. А теперь в «Антее» мы создали первый в Гардарике кортикальный имплант, который вживляется прямо в мозг. Увы, не самый первый в мире, но возможно, единственный работающий на данный момент. А также бионические протезы с тактильной обратной связью. Полная остеоинтеграция — титановые штифты прямо в кость. Но главное, всё это работает. Или... почти работает — мы провели уже двадцать семь операций.

— Двадцать семь? Ничего себе. И что с теми, с кем проводили эти операции?

— Никто не умер, если вы об этом. Во всяком случае никто не умер во время операции или от её последствий. Впрочем, ряд операций окончился неудачей, это следует признать. Имплант не прижился или начал функционировать со сбоями. Часть испытуемых вернулась к нормальной жизни. Ну... более-менее нормальной жизни, вы понимаете. Часть — работает с нами, испытывает новые образцы. Технология ещё молодая, требует доработки. Нам срочно нужны новые испытатели.

— И я… ваш двадцать восьмой испытатель?