— Не нужно. Спасибо большое вам.

Она сказала это настолько спокойно, что врач поперхнулся на полуслове.

— Вы не могли бы... Я бы хотела побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась, причём очень быстро. Было ясно, что доктору трудно с ней говорить.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Обрубки вместо рук. Обрубки вместо ног. Тушка.

Она не могла себе это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач рассказывал.

— Мам?

— Я здесь, доченька.

Мать опять заплакала. Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

— Всё нормально, мам. Успокойся.

— Анечка… прости меня пожалуйста… прости…

— Да за что?

— Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и...

— Никто не виноват. Ты — точно. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало.

Мать пересела со стула на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под весом тела. Чувствовала кожей — там, где она ещё могла.

— Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! — запричитала мать. — Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

— Мам.

— Что, доченька?

— Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

— Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!

Анна молчала. Ей хотелось обнять маму. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.

— Я знаю, мам. Я знаю.

Оказывается, мама прилетела на следующий день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, меняла капельницу, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь всё говорила, говорила и говорила. Каждый день, каждый час, каждую минуту вдвоём.

— Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Азове, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

Отец в Китеж так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.

Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно — пусть лучше не приезжает.

***

Сначала она думала, что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.

Человек ведь может приспособиться к любому аду. Разумный, волевой человек.

Она ведь мыслит. И слышит. Значит — существует.

Слышит шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму — медсестры. Тяжёлые, уверенные — врачи. Суетливые, быстрые — санитарки.

Голоса. Обрывки фраз. Писк мониторов — у каждого свой ритм. Капельница — кап-кап-кап, бесконечно, почти беззвучно, но она — различает даже издалека.

А ещё — она чувствует запахи.

Медицинский спирт — резкий, въедливый, от него слезятся слепые глаза. Хлорка — ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм — дешёвый, сладкий, от него немного тошнит.

Она чувствует вселенную кожей.

Душное одеяло — тяжёлое и колючее, давит на грудь. Простыня под щекой — грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе — она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.

Там, где должны быть руки и ноги — лишь пустота. Бездонная, вакуумная. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда — что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо и безысходно.

Иногда к ней приходят голоса. Не люди — именно голоса. Разные, но слова одни и те же.

— Анна, как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

Её молча меняют капельницу. Уходят.

В разуме висит надпись: «Навсегда».

Одно слово.

Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.

Она пробует его на вкус. Вертит на языке.

«Навсегда» — это значит до самой смерти.

А смерть, говорят, — ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.

Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Смешно потряхивая коротенькими культями.

***

Марк пришёл на десятый день.

Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм — Creed Aventus. Сама выбирала ему этот запах. Дьюти-фри перед отлётом из Франкфурта.

— Аня…

Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».

Она молчит.

— Аня, я здесь.

Шаги приближаются. Стул скрипит — её мужчина, красавец, садится рядом.

— Врачи сказали… я договорился с клиникой в Когурё. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.

Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда — он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.

— Твоей маме... она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, — продолжает он. — Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.

Она понимает.

Квартира в Сити — аренда полтора миллиона в месяц. Контракты расторгнуты. Денег нет.

— Конечно подпишет, Марк, — шепчет она в ответ еле слышно. — Спасибо тебе, дорогой.

— Анна, я…

— А знаешь… ты уходи.

— Нет, что ты? Я не брошу тебя никогда! Я хочу помочь…

— Но ты не поможешь. Никто уже не поможет. И ты… уходи, Марк. Правда.

Пауза. Длинная, тягучая, словно патока.

— Я буду тебе навещать.

— Не будешь.

— Да что ты такое говоришь?! За кого ты меня принимаешь?! Я буду, я обещаю тебе!

— И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь сюда! Я не хочу… не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Фламинго! Ты понимаешь?!

Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.

— Да. Кажется… понимаю. Прощай.

Он целует её крепко, в губы, глубоко, порывисто, с языком, с грубым натиском — так, как целовал всегда.

Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.

Навсегда.

Она больше его не увидит. Разве что — в своих снах.

Через сутки приходит письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала — договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Азов к родителям. Депозит — два миллиона — пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах — около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.

Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами в Китеж-Сити и розовой Испано-Сюизой нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Екатеринослава.

У неё было всё — и больше не было ничего.

Кроме мамы. Папы. Квартиры на окраине Азова.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

Не долго. Лет пятьдесят.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно — обращайся».

«Поможем!»

«Помним!»

Но Анна не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

В итоге, приходить и писать стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. Ведь дело заключалось не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение с ними вызывало боль. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с инстинктивным ужасом какого-нибудь первобытного человека.

Она старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

Соцсети тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, чувствует себя хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой». И «Ты сильная». И «Ты справишься». И «Держись, родная».

Но ни один из подписчиков — не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать? Как себя убить?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мать будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Введут через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. За стеной разговаривают медсестры.

Но она одна.