УСЗ 3. Одна

Сознание возвращается кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз — тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине в Марианской впадине. Она не знает, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знает, есть ли у неё глаза вообще.

Потом — звук. Писк.

Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор — она помнит этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с мёдом и шоколадкой.

Теперь — слышит его в живую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Не могу пошевелиться».

Третья — пустота. Давящая, вязкая. Как будто её залили бетоном, оставив только обнажённый мозг.

Анна попробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она пробует снова. Мысленный приказ — чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Но мышцы молчат.

Левая рука — то же самое.

Ноги — полная тишина. Глубокая, могильная, гробовая.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Вверх, вниз. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Получается, голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правый — тьма. Как будто глаз закрыт, но она знает — он открыт, просто не видит. Веки и ресницы двигаются. Изображения нет.

Левый — серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется. Не работает.

Она моргает. Снова моргает. Без изменений.

Нет, это сон. Точно сон. Наркоз ещё не прошёл. Сейчас она отоспится, проснётся, поднимет веки и увидит белый потолок палаты. Капельницу, медсестру, доктора, маму.

Она пробует снова — руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

И снова. И снова. И снова. И снова.

Паника накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом — удушье. И неожиданно — взрыв.

Сердце колотится так, что кардиомонитор заходится визгом. Сигнал тревоги — высокий, пронзительный. Она пытается закричать — из горла вырывается только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается. Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо — игла. Холодная жидкость разливается по вене. Вновь темнота...

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, словно мозаика, которую собирает ребёнок — криво, не попадая краями в край.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что ничего не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение — через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

— Доченька…

Мама!

— Доченька, ты слышишь меня? Это я.

Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается груди.

— Ты жива, слава Богу... ты жива... — мама плачет, захлёбывается от слёз. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и твердила: «Всё пройдёт, моя хорошая. Всё пройдёт».

— Мама... что со мной?

— Тише, тише, не говори, тебе нельзя…

— Что со мной?!

Мать плачет громче. Не отвечает. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный.

— Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы находитесь в НИИ Нейрохирургии имени Курденко. Вас привезли сюда три месяца назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами. Три месяца назад? Какой кошмар.

— У вас была спинальная ангиома, — продолжает врач. — Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

— Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. В медицине это называется «гематомиелие».

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

— Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного — первого грудного позвонка, — продолжает доктор спокойным речитативом. — Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Иными словами у вас тетраплегия — паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

— Я никогда не буду ходить?

— Нет.

— Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

— Нет.

— Это… навсегда?

Доктор молчит. Долго. Очень долго.

— Нервная ткань не восстанавливается, Анна, поймите. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, — погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Все равно ничего не видят.

— Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

— Жить? О, Анна, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая, здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» — то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз — перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…

Он снова помолчал.

— Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели — они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете, но остальным своим телом можете управлять.

Повезло…

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

— Так что, — смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, — на среднюю продолжительность жизни обычного человека — разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса или пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить — он подумал, — ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Без движения.

— С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко, — продолжил доктор. — На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия — зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.

— Я ослепну?

— Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз — полная потеря. Левый — остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

— Но и это ещё не всё… — врач проглотил комок, но голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

— На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования, однако…

Он замолчал. В палате стало тихо — так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце — часто, испуганно и так сильно, как будто она бежит по дороже в любимом зале. Проклятом любимом зале…

— Но процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности оказалось невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…

Он не договорил. Анна поняла.

— Вы ампутировали мне руки и ноги, — сказала она и это не было вопросом. — поэтому я их не чувствую.

— Именно так. Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

— На самом деле... выполнено два оперативных вмешательства. Первое — на десятые сутки после госпитализации: ампутация правой руки — на уровне нижней трети предплечья, левой — чуть выше запястья. Ампутация обеих ног — верхняя треть голени. Второе вмешательство — произведено спустя ещё четырнадцать дней. В связи с прогрессирующим расширением границ некроза и отсутствием признаков жизнеспособности тканей. Увы, пришлось взять выше. Реампутация ног — на уровне средней трети бёдер. Рук — на уровне верхней трети плеч. К сожалению, при столь высоких уровнях ампутации, обычные механические протезы вам поставить нельзя...

Слова сыпались как камни в могилу.

Анна лежала молча.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей — они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Беспредельная пустота.

— Сейчас раны заживают, — продолжал врач. — Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

— Физически, — повторила Анна.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

— Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна помощь психолога — мы можем…