Верещагин молчит. Слышно, как скрипит стул.

— Анна Игоревна, не стану скрывать. Вы будете для нас не двадцать восьмой. Во многом вы станете «первой».

— Первой?

— В каком-то смысле.

— Господи, — она кривит губы в усмешке. — И всё-таки, что во мне такого уникального? То, что я полностью обездвижена и слепа? Моя полная беспомощность?

— А вы знаете, пожалуй… да. Как минимум — в том числе. Идёт война. Инвалидов к нам поступает довольно много. Задача спасти их, подарить новую жизнь — это великая задача, вне всяких сомнений. Однако… Однако «Заслон-Антей» и СКБ-7 — это не медицинский НИИ. Это военный завод. Ракетный. И мы делаем технологию не только для того, чтобы спасать людей. Во всяком случае не только для этого… Поэтому, ответ на ваш вопрос — да. Ваш случай уникален не только тем, что вы профессиональный программист. И разумеется не тем, что вы были блогером-миллионником и известной бьюти-моделью. А тем, что у вас ампутированы все конечности и… вы потеряли зрение. Нам нужен инвалид, полностью лишённый как двигательных функций, так и визуального восприятия. А таких — как не сложно догадаться — даже с фронта пребывает не много...

Где-то в коридоре звенит металлический поднос — вероятно, выпал из рук. Кто-то громко ругается, спорит.

— Это любопытно, — произносит Анна, — и зачем же... вам нужен подобный инвалид? Без конечностей и без глаз... Признаться, мне даже страшно это услышать.

Верещагин недолго молчит.

— Затем, что мы разрабатываем системы управления для экстремальных условий. Для боевых роботов, для аппаратов, которые должны работать там, где не выживет человек. И нам нужен оператор, который будет... наполовину роботом. Во всяком случае, с глазами и конечностями робота. Но при этом с разумом человека. Я уже сказал, что даже с фронта подобных вам инвалидов пребывает крайне немного. Уговорить же здорового человека на ампутацию рук, ног и удаление глаз... во-первых почти невозможно, а во-вторых — преступно согласно уголовному законодательству. Ваш случай — почти уникален. Если же учесть вашу молодость и здоровье то...

— То есть ваш нужен вовсе не мой мозг, не мой диплом и не мои навыки программирования? — перебивает Анна. — И моя уникальность заключается в том, что во всей стране нет второго безного-безрукого слепыша? — Анна искренне смеётся. А впрочем, это действительно смешно. Анна с рождения — как и всякий миллениал — была уверенна в собственной исключительности. Вот только до этой секунды не понимала — в чём именно последняя заключается. Зато теперь всё стало на свои места!

— Если говорить прямо и без некоторых нюансов, то... увы, да, — между тем соглашается Верещагин. — Ваш диплом, ваши навыки, ваша молодость это бонусы для нас. Отличные бонусы, безусловно. Однако главным фактором выбора Вас в качестве объекта эксперимента являются именно тетрапольная ампутация и амавроз, то есть тотальная потеря зрения. Ну и мотивация разумеется... Насколько я понимаю, у вас её более чем достаточно. Многие инвалиды, после потери даже одной конечности теряют волю к жизни, впадают в апатию. А вы потеряли всё. В смысле — все конечности. И больше, простите, вам нечего терять. А значит, вы будете работать на нас так, как не будет работать никто из здоровых. Потому что для вас это — единственный шанс... Единственный шанс снова почувствовать себя человеком!

— Серьёзно? — Анна рассмеялась откровенно зло. — А не пойти ли вам в анус а, господин Верещагин? С вашим СКБ-7. Это я тоже, так сказать, научно выражаюсь, чтобы не грубить.

— Грубость — нормальная реакция для ампутанта, однако...

— А это не грубость. Это направление вашего дальнейшего пути.

— ... однако Вы со мной слишком жёстко разговариваете, Анна Игоревна. И я бы не советовал...

— А вы со мной не жёстко?! — Вспыхнула Анна. — Так значит, вы мой единственный шанс? И мне больше нечего терять?!

Верещагин смутился.

— Простите... — помялся он. — Пожалуй, я не много перегнул палку. Просто... поймите, я стараюсь говорить правду. Говорить то, что думаю и... то, что вижу.

— И что вы видите? Инвалида? Тушку без рук и ног? Как вы там сказали? Тетра-ампутант?

— Я вижу человека. Человека, у которого появился шанс. Реальный шанс стать чем-то большим, чем «тушка». И даже, — Верещагин снова помолчал, — даже чем-то большим, чем человек.

Теперь помолчала она. Видимо, переваривала. Верещагин конечно говорил слишком грубо и прямолинейно, но... ведь говорил правду. Через стену вдруг ударил голос Габеевой, видимо глуховатый пациент в соседней палате крутанул регулятор громкости:

«Мы очень ждём позитивных и радостных новостей, чтобы поднять наш боевой дух. Никто не сомневается, что мы истощены. Борьба выматывает, забирает силы, но она же рождает злость! Такую злость, которая становится сильнее любой усталости и заставляет вставать после любого падения!»

Верещагин ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел и ждал, пока она всё это переварит.

— Сколько стоит подобная операция? — наконец, поинтересовалась она.

— Операция по вживлению нейроинтерфейса — около семи миллиардов рублей, с учётом стоимости оборудования. Пожизненное обслуживание протезов — не менее пятисот тысяч рублей в месяц. Кроме того, протезы нужно менять каждые пять лет, технологии идут вперёд. За двадцать пять лет… в общем, сумма набегает большая, даже не стоит считать.

— У меня нет таких денег.

— Разумеется. Ни у кого их нет. Ни одна частная клиника, ни в какой Тевтонии или Когурё такой НИОКР просто не потянет. Это задача и бремя — для государства. Нашего государства. Или другого, большого. Поэтому, я предлагаю... Анна, я предлагаю тебе контракт.

«Надо же, сволочь, уже «ты» перешёл, — про себя усмехнулась Анна. — похоже уверен, что я ему не откажу. Интересно, а я? Я уверена?»

Рядом щёлкнул металл. Вероятно, Верещагин пришёл ещё и с портфелем, расстегнул пряжки. Раздалось шуршание бумаг.

— На двадцать пять лет, — продолжил Верещагин. — Ты становишься сотрудницей НПО «Заслон-Антей». Твоя работа — испытывать новые образцы протезов и нейроинтерфейсов. Участвовать в экспериментах. Помогать нам делать технологию лучше. Взамен мы оплачиваем всё. Операцию, протезы, обслуживание, проживание. И платим зарплату — не космическую, конечно, но весьма достойную. На приличную жизнь в Гардарике — более чем хватит.

— А после?

— После двадцати пяти лет — пожизненный хоспис. Специализированный. С полным обслуживанием твоих имплантов за счёт предприятия. Короче, мы не бросим тебя одну. И будем с тобой до конца. До твоего. Или до нашего. Идёт война. Тут уж как пойдёт.

— Хоспис, — повторила Анна, пропустив слова Верещагина о «конце» мимо ушей. — Какое красивое слово. И какое страшное.

— Ну... не такое страшное как слово ампутация, согласись? Врачи, уход, нормальное питание, любые лекарства, хорошие условия. В любом случае, — Верещагин обвёл палату рукой. — Не просто больница. И не бетонная коробка без ремонта, которая ждёт тебя в твоём Азове. И не нужда. И достойная старость. И вечная пенсия. За двадцать пять лет работы.

— Где я буду жить эти двадцать пять лет?

— В специальном комплексе при СКБ-7. Комната, душевая, общая зона. Другие сотрудники. Или... можешь снять квартиру в Китеже и жить в ней, с родителями. Оклада сотрудника «Заслона» тебе на это хватит, мы не нищенствуем. Установим в квартире оборудование, будем приезжать на обслуживание. Но тогда... ты будешь терять время на дорогу. Каждый час твоей жизни с этими протезами вне лаборатории — это час, который будет нас тормозить. А мы военное предприятие, знаешь ли. И идёт война.

Анна долго молчала. Минуту. Две. Пять. Было слышно, как кто-то ругается в коридоре.

— Вы специально выбрали время, когда мамы нет?

— Да, я консультировался с твоим лечащим врачом, когда могу переговорить с тобой наедине, без свидетелей. У мамы, как у твоего опекуна, мы в любом случае спросим, без этого никак, бумаги о твоём переводе может подписать только она. Но основное решение должна принять только ты. Сама.

— А если я откажусь?

Верещагин пожал плечами.

— Тогда я сделаю самое страшное, Анна. Я уйду. И больше никогда не приду. Ты поедешь в Азов. Мама будет за тобой ухаживать. Пока не состарится. Потом, наверное, переедешь в дом престарелых. Или специальный интернат.

— Опять пугаете меня страшилками?

— Страшилками? Да ты что? Пойми, я постоянно работаю с ампутантами. Не инвалидами — а именно ампутантами. Молодыми, здоровыми, сильными. Но без рук или ног. И точно знаю, что жалость — это последнее, чего они хотят от других. К тому же, как уже говорил сегодня, я совершенно не хочу тебе врать. А твоя правда она... ты уж прости, но она — кошмарней любого хоррора. Гораздо, гораздо хуже. Так что я лишь предлагаю тебе сделку. Честную. И крайне примитивную. Ты даёшь нам — двадцать пять лет своей жизни. Мы даём тебе — возможность прожить эти четверть века не как кирпич. Грубо? Жёстко?.. Прости. Но сегодня у Бога — не подают. Да и вообще — я не помню, чтобы подавали.

Анна помолчала. Слова Верещагина повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Где-то за стеной Габеева всё ещё вещала про «исторический выбор», но сейчас этот голос казался чужим и далёким. А «свой выбор» — вот он. Был прямо здесь, перед ней.

«У Бога — не подают».

Но сегодня, видимо, — как раз подавали.

Она вновь усмехнулась уголками губ — но впервые за долгие месяцы не горько, а с робкой тенью надежды.

— Хорошо, — произнесла она твёрдо. — Я согласна подписать ваш чёртов контракт.

Эмоций Верещагин не выразил никак. Во всяком случае никаких посторонних звуков от движений или жестов Анна не услышала.

— Хорошо, — повторил он за ней тем же тоном. — Тогда завтра утром я заеду за тобой на микроавтобусе. Заберу в «Заслон». Вместе с мамой. До того момента, как тебе поставят зрительный имплант и протезы, она сможет находиться с тобой — в качестве сиделки. Официально. Но потом ей придётся уехать. У нас закрытое предприятие. И завтра... я привезу тебе контракт, зачитаю вслух, чтобы ты всё услышала и всё понимала. Рук у тебя нет, так что подписывать будет мама, как твой опекун. Вопросы? Нет? Тогда до завтра, Анна!

Без лишних церемоний Верещагин поднялся, стул жалобно скрипнул, отъезжая в сторону. Шаги его направились к двери, но на пороге он задержался.

— И Анна... ещё кое-что, — вероятно, обернулся он. — Ты нужна нам. И это факт. Однако не больше, чем мы — нужны тебе. И ты должна понимать: «Заслон» это не курорт. Будут боли, будут отторжения, будут неудачи. Ты станешь частью большой машины. И мы — откровенно — будем ставить на тебе эксперименты. Не опасные для жизни, но, вероятно, крайне, крайне неприятные. Ты и правда будешь моим — подопытным кроликом. Осознай это, прежде чем подписать. Поняла?

— А я ни на секунду не сомневалась, что ваш сыр из мышеловки, — рассмеялась Анна. — Но я ведь безумный блогер-миллионик, вы сами-то не забыли? А значит — у меня полностью атрофирован страх.

— Вот это прекрасно, — усмехнулся в ответ Верещагин. — В работе, которой ты будешь заниматься, Анна... страх будет сильно тебе мешать.