«Может, он сумасшедший? – промелькнула в голове Тени шальная мысль, сразу вызывая панику и состояние беспомощности: что тогда дальше? Тень невольно огляделся по сторонам, будто в поисках союзника или хотя бы того, кто протягивал бы руку: хватайся – я вытащу. Точно, сумасшедший – сжигать декорации, чтобы вновь сооружать новые. Ещё более грандиозные. Изумруды – тут? – и Тень вновь пожал плечами в недоумении.

Но вокруг по-прежнему было пустынно и безжизненно. Тьма понемногу рассеивалась и теперь превратилась в бурый полумрак.

Где-то среди руин догорали пожары. Знобящий ветер поднимал над серыми барханами едва заметные вихри легчайшей пыли. Картонное небо постепенно очищалось. Клубы дыма, оставшиеся после взрыва, рассеивались и вместе с редкими облаками уносились прочь. Будто и не было обжигающего пламени вспышки, что в один миг спалила голубую лазурь. Не было бледно оранжевой шляпы ядовито-смертельного гриба, отравившего всё вокруг. Грохот, разрывающий барабанные перепонки, испепеляющее дыхание пекла – растворились бесследно в пространстве и времени.

Причины, всегда недоступные для осознания и понимания вследствие их бесконечной отдалённости растворились в бесчисленных законах природы и вернули всё к первоосновам, где материя – всего лишь кубики в руках ребёнка. Причины испарились, оставив на поверхности искорёженные, уродливые последствия. Последствия, в которые не хотелось верить. Ибо зал был пуст…

В этой пустоте Тень с трудом оторвал взгляд от ближайшей бархатистой кучки пепла и повернулся в сторону тёмного, непроницаемого провала. Оттуда повеяло смертельным холодом. В зале не было живого дыхания. Он понимал это шестым, обострившимся, практически, на авансцене, чувством.

«Совсем недавно мне казалось, что я вижу отблеск в глазах сидящих по ту сторону мрака…» – Тень выпрямился, неотрывно глядя в темноту, напряжённо всматриваясь, даже высматривая кого-то среди множества лиц, но так и не находил…

«Морок какой-то. Я же помню! – Мысль запротестовала, стараясь растормошить память и уже догадываясь, что это напрасно. Память улетучивалась прочь, словно утренняя мгла подгоняемая сквозняками. За мглой не было ничего и никого. Ни глаз, ни лиц. Тьма…»

Тень отвернулся, его лихорадило. Озноб сотрясал всё тело, и он ничего не мог с собой поделать.

– Цивилиус!!!

– Что? – раздался рядом удивлённый хрипловатый голос.

– Цивилиус… – Тень не смог произнести больше ни слова – ему не хватало воздуха, словно в горле застрял комок.

Голос вежливо молчал, ожидая, когда собеседник продолжит свою речь.

– Цивилиус, где я? Я сплю?.. Или умер?

– На твой вопрос легче не ответить, чем мучительно подбирать слова. Ты-то сам можешь ответить: что такое смерть и что значит жить?

– Хм, думаю, что могу. – Тень ответил неуверенно. Он сомневался. Жизнь и смерть никак не хотели сливаться во что-то единое, не вызывая в ответ бурную реакцию.

– Видишь, ты сомневаешься. Почему рождаются мёртвые дети у живых родителей? И почему живут бездушные люди? Я с незапамятных времён сижу тут, отделяя «зал» от «сцены». И до сих пор не смог ответить себе на многие вопросы. Где живые, а где их тени, живущие в лучах этого чёртова прожектора? Где же, в конце концов, настоящая жизнь, а где – игра? – возникла короткая пауза.

– Не смог, – визави Тени вздохнул в пустоте. – А ты меня трясёшь за грудки, пытаясь вытрясти ответ: «Цивилиус! Цивилиус!» Что – Цивилиус? – в голосе послышались грустные нотки, – так, передаточная шестерёнка. Пусть даже самая совершенная, работающая без потерь и трения. Мне сказали, я повторил.

– А сценарий?

– Тсс, дружище, я же говорил тебе: не спеши с выводами – так и до суждений недалеко. А добавишь всего лишь одну букву и – до осуждения. Я простой Управляющий этого «театра» – исполнитель чужой воли, ты – Тень – творение прожектора и тоже исполнитель в угоду замершему «зрителю». Ты слышишь: всего-то маленький «театр». Со своими драмами и комедиями, наигранными слезами и истерическим смехом. Но едва окажешься за его стенами, и понимаешь: вот она – истина жизни. Щебечущая, горящая мириадами звёзд, шелестящая травинкой и безмолвствующая непостижимой безграничностью космоса… – простуженный тенор вдруг осёкся.

Наступила тишина, и если бы не потрескивание догорающих «декораций», некогда изображавших чьи-то дома, то можно было бы сказать, что тишина наступила мёртвая.

Первым не выдержал Тень – он завис в загадках и остался без ответа:

– Ты почему замолчал?

– Почему? Тень, ты, оказывается, опасный собеседник!

– Я?

– Ну, да.

– Чем же я опасен? – недоумённо пожал плечами Тень.

– Приставкой «со».

– Чего? Скажи, Цивилиус, кто из нас того… ну…

– Ты хочешь сказать, свихнулся?

– …

– А кто определяет меру сумасшествия? Кому дана такая привилегия? Тебе? Мне? Им, оставшимся в «зале»? Здесь всё искусственно, мой друг. А значит – ложно. Чтобы не солгать, хотя бы самому себе, нужно найти «Выход» и постараться выбраться наружу. Отойти на расстояние, а потом оглянуться… Да что это со мной сегодня? Болтаю и болтаю без умолку.

Тени показалось, что его невидимый собеседник раздосадован и гневается на собственную несдержанность. Он живо представил себе благовидного старичка с шёлковой седой бородой, нервно бегающего из угла в угол своей крохотной суфлёрской будки.

– Почему ты злишься?

– Я злюсь? – Цивилиус явно был поставлен в тупик прозвучавшим вопросом. – Ты уверен, что я могу злиться и вообще проявлять какие-либо эмоции? Хе-хе. Интересно. Я – ничто, ибо я многолик, или, если тебе угодно, многогласен. Я – отражение звука, рождающегося в душевной глубине каждого. Я – эхо сцены. Хотя, нет… – голос задумчиво замолчал, – кх-кх, – вежливо, по-стариковски мягко откашлялся и продолжил, – как я могу быть эхом, когда эхо вторично, а я – первичен? Великий Триумвират нашёптывает мне свою волю, а я оживляю «сцену», заставляя марионеток двигаться и говорить то, что пишется в сценарии.

– Так всё-таки он есть!

– Кто есть?

– Ну, этот, твой Триумвират?

– Он не мой. И никогда не был моим. И как его может не быть? Вот сценарий. Триумвират – великий режиссёр. Уж поверь мне, никто не может так писать: от возвышенно трагичного, до сатирически ничтожного. Никто! И как в нём уживаются злодейство и любовь? Непостижимо!

– Так направь меня к нему. Меня нет в сценарии! Что мне делать? Ты не знаешь, так, может быть, Он подскажет.

– Кто Он?

Терпение было на исходе. Мало того, что его недавно испепелили дотла, не оставив ничего, только жалкую тень на обгоревшей мостовой. Так ещё теперь и издеваются, словами играя в прятки.

– Ну хватит! Ты… вы слышите меня, прекратите хохмить надо мной. Ведь я живой человек! Всему есть предел. Я… – Он понял, что изрёк некоторую несуразицу: как он может быть живым после того, что с ним произошло, и замолчал, опуская бессильно руки и не зная, куда их деть.

– Ну, мой славный искатель правды, ты теперь осознал, что правда всегда однобока? Она всегда слепа по причине своей эгоистичности. Ты ищешь правду – ты найдёшь её. Но ничего более. Ничего, кроме правды. – В голосе послышалось разочарование. – Я и не думал смеяться над тобой – мне этого не дано. Я пытался помочь тебе. Ты – единственный мой собеседник, а не кукла, послушно повторяющая заученные монологи. Ты знаешь, я устал, – послышался вздох, – с меня довольно, иду к Архивариусу. Пусть теперь другие нашёптывают.

– Прости, Цивилиус. Я глуп. Но как мне быть, если я стою на сцене, а меня нет в сценарии? Я вообще ничего не понимаю. Что же мне теперь, ходить туда-сюда, пробуждая ногами пепел?

– Не ты один.

– Пойми, Цивилиус, хочешь ты того или нет, но на данный момент я – Тень, слышишь, Тень, и не могу покинуть подмостков, даже если бы сильно желал этого. Я был человеком и жил там, куда меня поселила судьба. Не я взрывал ту бомбу, вычеркнувшую меня из сценария.

– Не ты?

– Не я!

– Не будь таким самоуверенным. Кажется, я уже говорил тебе об этом.

– А как же сила веры?

– Самоуверенность и вера, мой правдоискатель, так же отличаются друг от друга, как свет и тьма, как смерть и жизнь. Ты потому до сих пор и не можешь найти ответа, что служишь самоуверенности и не обретаешь свободу веры. Единственное твоё отличие от расположившихся в партере и ложах в том, что ты бесплотен. Можешь играть, не оглядываясь на публику. И жить, не ожидая оваций – жалкого звука, рождённого ладонями. В отличие от жалких, безвольных созданий на сцене, возомнивших себя героями, ты один из немногих, кто живёт, а не играет. Кому не нужна маска и кто сам пишет текст и озвучивает свою роль.

– Так что же мне делать?

– Не жди от меня ответа. Повторяю, я всего лишь Управляющий сценой. И то, что творится за её пределами – не в моей компетенции. Хочешь познавать – познавай; спрашивай, я отвечу, но ответ будет моей правдой. Правдой Цивилиуса. Великой здесь и ничтожной там, за пределами театра.

– Ты предлагаешь мне…

– Я – эхо, ты забыл, и не могу предлагать. Я отголосок любителей зрелищ. Суфлирую, подсказываю слова сценария, но не пишу его.

– Однако же меня там нет, и это не мешает тебе свободно общаться со мной, – Тень впервые победоносно улыбнулся – ему удалось загнать загадочного, всемогущего собеседника в некий логический угол.

– Смеёшься, думаешь: ага, попался? Ну что ж, меня радует твоё настроение. Значит, не всё потеряно. И помни: здесь всё – абсурд, но всё это – существует.

– Чепуха какая-то!

– А я о чём? Иди.

– Куда? – опешил Тень.

– Ну не будешь же ты стоять тут целую вечность, придурковато заглядывая в пустую будку.

– Действительно, глупо.

– Ну, вот и иди. Здесь свои законы, мой чудесный собеседник, если ты в лучах сцены – не стой. Действуй. И даже пауза исполнена глубочайшего смысла и энергии. Ну, давай! – Цивилиус провоцировал, вынуждал.

Тень растерянно осмотрелся. «Зачем он так со мной? Словно я – никто». Обиженно поджав губы, он отошёл в сторону. Взгляд его блуждал.

«Сцена» – да он шутит! Тоже мне – юморист, – обида не покидала его.

Наводила ужас нереальная картина разрушения. Обломки кирпича, обожжённые остовы стен. Кое-где выпущенный на волю огонь дожирал останки некогда цветущей жизни.

Тень опустил голову. Как ни странно, он продолжал стоять на каменном мосту, чудом уцелевшем в эпицентре взрыва. Под мостом бурлила мутная вода…

«Раньше я мог утопиться, а теперь?.. А что – теперь, – с интересом спросил он самого себя, с нетерпением ожидая ответа, но заранее зная его, – теперь – не могу!»

Он долго и бездумно вглядывался в грязные водовороты, будто ожидая чего-то. Но река ко всему оставалась безучастна. Она рождалась за ближайшим поворотом и пропадала, растворяясь в руинах и в обгоревших, полуживых-полутрупах, выползающие к реке.

Он продолжал стоять, опираясь о парапет, пока не заметил, что вода в реке посветлела. Щепки и обрывки, поплясав на волнах, унеслись прочь вместе с грязью.

«Вот, и река очищается, и горы покрыты, как прежде, таинственной, полупрозрачной, голубой дымкой, – поднимая голову, подумал Тень. – И небо… картонное?.. декорация?.. Нет, небо настоящее – высокое и бездонное. Сам ты – декорация! – Он оглянулся, пытаясь разглядеть малоприметную будочку.

Её словно никогда и не было!

Тень по-детски удивлённо завертел головой – как такое возможно? Ведь он сам своими глазами видел. Приснилось? – мелькнуло в голове, – или я, точно, сошёл с ума? Такое бывает. Нет, не сошёл! – запоздалым эхом пронёсся ответ уже после того, как он немигающим взглядом уставился в непроницаемую чёрную пустоту, разверзшуюся у ног. И где-то высоко, высоко, под потолком, – подсказывала мысль, и сама же себя опровергала, – какое, к чёрту, под потолком? Его не может быть в бесконечности. Твердь? Откуда-то сверху некий источник посылал свои противные, липкие, пронизывающие лучи сюда, вниз, заливая всё вокруг немигающим, мёртвым светом.

Тень поёжился. Было такое ощущение, будто лучи пронзали всё его естество тысячами жал светоносных стрел. Пронзали, но вместо ожидаемой смерти несли в себе жизнь. Жизнь тени.

Представшее взору зрелище рождало ощущение собственной ничтожности. Он – всего лишь маленькая, еле различимая на ладони песчинка у подножия величавой грандиозной горы. Где вместо склона – амфитеатр, погружённый в густую беспросветную темноту. Ощущение, будто стоишь, качаясь, над самым краем бездонной пропасти, на дне которой угадывается (по тусклому мерцанию – отражению ярко освещённой сцены) таинственная, недоступная и чужая жизнь.

Величавая, подавляющая панорама. Если это и был «театр» (по словам Цивилиуса), то театр, возведенный не человеческими руками, а силами природы, не знающими предела в своём хаотическом творческом порыве.

– Нужно идти. – тихо произнёс Тень, не отрывая взгляда от зияющего под ногами чёрного провала.

Бездна безмолвствовала. Ему даже показалось, что оттуда потянуло холодным сквозняком.

Но куда, куда идти? – очнувшись от гипнотической силы тьмы, снова задался вопросом Тень и повернулся спиной к «залу».

* * *

В мирной лазоревой дали медленно пропадала серебристая точка удаляющегося самолёта. Среди царства смерти, раскинувшего свои владения на месте стёртого с лица земли города, только эта точка продолжала целенаправленно двигаться, напоминая о невидимой жизни.

Не желая больше оставаться среди безжизненной пустыни, Тень безотчётно побрел вслед за тающей в небе дымчатой дорожкой, оставленной самолётом.

Сначала он шёл отрешённо, глядя прямо перед собой, не замечая ничего и никого вокруг. Шёл, опустив голову, изредка поднимая её для того, чтобы только убедиться, что он не сбился с выбранного пути. Самолёт давно исчез за горизонтом. Дорожка, оставленная выхлопными газами, почти растворилась, превратилась в вытянутое, полупрозрачное облачко. А он всё шёл и шёл, как тень отшельника, которую не трогают ни красивые пейзажи, ни люди, удивлённо оглядывающиеся на странника не от мира сего.

Он шёл, пока его не остановил простой вопрос:

– Извините, не подскажете, сколько сейчас времени?

– Что???

– Я спрашиваю, который час.

Тень машинально посмотрел на небо, по-прежнему не замечая то-го, кто остановил его. Затем опустил голову и перевёл непонимающий взгляд на стоящего рядом с ним человека. Театр, – подумал он, осматривая незнакомца, облачённого в зелёную одежду.

– С вами всё хорошо? – незнакомец участливо посмотрел ему в глаза, тут же скромно опуская ресницы.

– Время… Да-да время, – неловко улыбаясь, произнёс Тень и побрёл дальше, провожаемый изумлёнными глазами.

Отойдя на небольшое расстояние, Тень обернулся и осведомился:

– Вы спросили о времени?

Незнакомец ответил:

– Да.

– Нет, времени нет.

– Спасибо.

– За что? За то, что не сказал, сколько осталось, или не огорчил тем, что уже опоздали?

– Хм-м. Не знаю. Мне нужно было узнать.

– Вы не узнали – вы счастливы?

– Счастлив? – незнакомец пожал плечами, глядя на утрамбованную колёсами и ногами грунтовую дорогу, виляющую между холмами. – Не знаю.

– Как много «не знаю». Зачем вам время?

– Я… автобус… я спешил успеть. – Незнакомец, вконец сбитый странными вопросами, начал говорить невпопад, виновато озираясь по сторонам. – Ладно, я пойду, мне пора…

Тень молча покачал головой.

Незнакомец, довольный такой скорой и, по его мнению, удачной развязкой, быстрыми шагами удалился в сторону белеющих вдали домиков с остроконечными крышами. Странная встреча с «чудаком» произвела хаос в мыслях: «Говорят, в городе был страшный взрыв. Город разрушен. Может, он… тогда можно понять его странное состояние. Ох-ох, вот несчастье. Будь они прокляты! Белая дрянь! Всю жизнь исковеркали! Ничего, ничего, наше время придёт, мы ещё поквитаемся!»

Проводив взглядом человека в зелёной одежде, Тень взглянул на небо и продолжил свой путь.

Через несколько шагов он резко остановился. Постоял. Сделал ещё несколько шагов. Снова остановился. Оглянулся назад. Разглядел среди полей зелёную куртку, уже приближающуюся к крайнему дому.

Ему нужно было знать время. Он спрашивал, сверяя его с чем-то или кем-то?.. И вот он идёт среди полей, так и не познавший, не сверившийся, и тем не менее уверенно отмеряющий шагами свой путь. – Тень в замешательстве смотрел на крохотный домик, за которым скрылся человечек в зелёной куртке.

Отрешённая целеустремленность, с которой он следовал вслед за самолётом, не замечая ничего вокруг, улетучилась после нечаянной встречи, и он заметил, что передвижение его в пространстве сопровождается удивительными, фантастическими ощущениями нереальности. Пространство словно искажалось. Сначала он не находил объяснения новым для него ощущениям.

В нерешительности он сделал несколько осторожных шагов. Потом ещё. Нет, показалось, – с облегчением вздохнул он. – Мне нужен отдых – слишком много пережито за последние… часы?.. мгновения?.. Остановиться. Упасть на траву. Провалиться в приятное забытьё, провожая лёгкие, невесомые облака. Так и сделаю!

Для внимательного, стороннего наблюдателя Тень проспал всего лишь час и три минуты. Но ему показалось – целую вечность. Пробудившись, он долго, блаженно смотрел на склонившиеся над ним травинки, колышущиеся от малейшего дуновения. Улыбался и не хотел вставать. Затем сел, потянулся, пробуждая ещё не проснувшееся тело, и бодро вскочил.

Ничего не изменилось! – радостно отметил он про себя. – Та же дорога. Деревушка, затерявшаяся среди ровных квадратиков рисовых полей. Холмы, за которыми скрылся мой самолёт. Ничего, – продолжал он сверяться со своей памятью, – вот и «зрительный зал», похожий на беспросветную пропасть, и светильник-прожектор где-то на самом верху, под потолком, – продолжала подсказывать услужливая память, не в силах подсказать другое сравнение. – Я здесь – там, где и был.

Тень замешкался, не находя чего-то, что обязательно должно было присутствовать, но вдруг не обнаруживалось на знакомом месте.

Мне нужно идти, – вспомнил он, не найдя того, что искал. Он повернулся в сторону ближайших холмов и, раздвигая податливую траву, уверенно направился наискосок к знакомой грунтовой дороге. И вскоре запылил, повторяя её изгибы, спуски и подъёмы.

Пространство вновь исказилось.

«Так надо, – спокойно отметил про себя Тень, – Здесь это обычное явление. – А услужливая память продолжала подсказывать, облегчая привыкание к новым условиям. – Словно смотришь на мир сквозь увеличительное стекло. Обычный незаметный поворот, а изображение за выпуклым стеклом неожиданно размазывается, ускоряясь и искривляя пространство.

Он шёл обычным, размеренным шагом, четыре-пять километров в час, а декорации с обеих сторон, кривляясь и гримасничая, пролетали мимо с немыслимой скоростью. Ощущение пассажира, идущего по ходу несущегося на огромной скорости поезда. Пролетели поля… Промелькнула прибрежная полоса… Кругом заплескались волны, накатывая со скоростью истребителя и также торопливо убегая за горизонт… Снова прибрежная полоса… Пальмы… И опять заплескались океанские волны… Белые барашки поспешно убегали прочь по бирюзово-серой поверхности воды, исчезая на горизонте из поля зрения. Песчаные безжизненные островки – помарки на мелькающей киноплёнке. Из-за горизонта вынырнул большой остров, наполовину покрытый скудной тропической растительностью.

«Всё, больше не могу. Нужно отдышаться.» – Тень прислонился спиной к высокой тонкой пальме. В воздухе к нему быстро приближался звук, похожий на тот, что издаёт летящий жук.

* * *

Устало гудя четырьмя движками, на посадку заходил пузатый бомбардировщик, поблёскивая на солнце серебристым фюзеляжем.

Тень внимательно следил за его посадкой.

Едва шасси коснулись земли, поднимая облачко пыли, как снова подпрыгнули в воздух, не соглашаясь с невидимой волей пилота. «Ведь он так полюбил безграничные голубые пространства». Скрытые механизмы заставили самолёт окончательно плюхнуться на взлётную полосу и, покачивая крыльями, направили его в строй «однополчан», застывших ровными рядами на краю поля.

«Уж не тот ли?..» – подумал Тень, припоминая серебристую точку в высоком небе.

К самолёту спешили люди в белой и синей форме с многочисленными нашивками и значками, пришитыми и прицепленными где угодно: на головном уборе, рукавах, на груди и даже на штанах. На лицах было заметно оживление и любопытство: «ну, как там?»

Люк самолёта откинулся и на землю спустился уставший и понурый экипаж.

– Ну как?

– Вжарили?!