Сзади забавно тренькнул трамвай, тяжело накатываясь на рельсы. Ёноскэ вышел к мосту и, глубоко вдохнув, зажмурил от удовольствия глаза. Красота! И куда мы все спешим, не замечая ничего вокруг?!

Река Ота направляла здесь свои воды в один из семи рукавов, разрезала город на островки, окаймлённые по берегам зелёными насаждениями. Ёноскэ стоял на одном из них и любовался панорамой, открывающейся с набережной у моста.

Война как будто отступила на задний план… За спиной возвышалось тёмно-серое каменное нагромождение дома Гэмбаку, на его ступенях сидел раненый солдат в полевой форме.

Ёноскэ подошёл к парапету. Прозрачное течение, позолоченное песчаными пляжами и словно украшенное изумрудами и малахитом, спокойно и величаво устремлялось к морю, не замечая городской суеты и шумихи. «Вот бы и мне так» – подумал он, провожая взглядом похожие на призрачных лебедей приводнившиеся белые облака.

По ушам резануло, раздирая идиллическую картину пополам. Снова прозвучал сигнал воздушной тревоги.

«Ах, чтоб вас…! Дайте хоть на секунду забыть всё!» – Ёноскэ с трудом оторвал взгляд от воды и поднял голову к небу в поисках причины воздушной тревоги.

Высоко, за облаками, медленно летел самолёт. «В-29, – безошибочно определил Ёноскэ (война хороший учитель, но уроки её, к сожалению, недолговечны), страх, успевший вкрасться внутрь и завладеть всем его существом, быстро улетучился, – всего один бомбардировщик? Наверное, разведчик или листовки будет разбрасывать. Уф, отлегло, – он прижал руку к сердцу, напряжённо выталкивающему из себя кровь. – Что-то сбросил? Вот гад! И почему наши зенитчики молчат?! Слишком высоко?»

Ёноскэ, не отрываясь, как завороженный, следил как от самолёта отделилась серебристая искорка.

В какое-то мгновение он остро ощутил неразрывную связь между своей судьбой и этой вспыхивающей холодным металлическим отблеском крохотной точкой, устремившейся к земле.

Вот над точкой вырос белый купол. Она замедлила своё роковое падение. Ёноскэ почему-то разочарованно вздохнул. Вздохом читателя, неожиданно для себя открывшего последнюю страницу увлекательной книги. В последнее время он жил сюжетом этой книги. Сопереживал героям и событиям. И, вот, нате вам – автор неожиданно решил поставить точку. Да как он смел? Ведь пока он, Ёноскэ Юсио, читал – он жил!

Нежелание закрывать последнюю страницу и предчувствие, что это неизбежно когда-нибудь случится, объединились в его невольном вздохе.

Серебристая точка бесшумно долетела до определённой точки, и… взорвалась, протыкая небо острыми языками огня, растекаясь жирной белой кляксой дыма. Взорвалась с ужасным грохотом, в котором словно послышалось злорадное: «Всё, конец!»

Последнее, что увидели влажные глаза Ёноскэ, перед тем как расплавиться в адском пламени, было – кровавое око, неожиданно прорезавшее густые клубы дыма. Око метнуло взгляд на притихший внизу город и на замерших в страхе людей. В его алых глубинах вспыхнул и замерцал недобрый огонь. Ёноскэ в ужасе отпрянул от соприкосновения с горячим, хищным дыханием близкой смерти.

Испепеляюще яркая Вспышка жадно и ненасытно поглощала улицы и людей, застывших на мостовых, дома и маленькие деревца сакуры, растущие вдоль набережной реки, долины и небесную лазурь. Оставляя после себя обожжённое, потемневшее небо, изуродованные людские останки, развалины и – Тьму…

В остекленевших глазах Ёноскэ, перед тем как их расплавил и испепелил взрыв, как будто застыл негатив фотографического снимка засвеченного белым пятном вместо солнца.

* * *

Светильник над залом погас. Партер, бельэтаж и ложа погрузились в непроницаемую темноту. Где-то высоко над головами возник новый источник света.

В отличие от потухшего светильника в зале, этот новый источник, похожий на прожектор, рассеивал свои пронзительнохолодные лучи избирательно и целенаправленно. Приглядевшись, можно было увидеть бесчисленные лучи-щупальца, собранные в единый пучок. Они хищно извивались, каждый достигал своей цели, обволакивал и заползал внутрь, наполняя тела новой сутью. Жизнью и содержанием.

Инстинктивно зажмурившись в момент взрыва, он удивлённо разлепил плотно сжатые веки: «я – жив?» И сквозь прищур, настороженно осмотрелся вокруг. Страх улетучился. Он широко открыл глаза. Удивление нарастало по мере того, как к нему возвращалось обыкновенное зрение, способное различать предметы, образы, тени и полутени.

Он стоял на самом краю грандиозной ярко освещённой сцены, замещающей собой прежний ландшафт. Зрительный зал был погружён в непроницаемую тьму. Но зал не был пуст. Он ощущал чьё-то многочисленное присутствие, и что-то подсказывало ему: зал заполнен до отказа. «В «театре» – аншлаг?» – мелькнула мысль.

Непроницаемую тьму нарушал слабоватый отблеск самой сцены, застывший в тысячах пар внимательных глаз, неотрывно следящих за игрой артистов («в тысячах» – подсказывал взволнованный внутренний голос нашего героя, ибо он не мог себе представить, что существуют в мире зрительные залы на миллионы, и, тем более, миллиарды мест).

Гармонию непроницаемой темноты нарушал непрерывный шум и скрип входных дверей. Они открывались, пропуская на миг необыкновенно чистые лучи, на фоне которых проявлялись неясные тени входящих. Петли неустанно шуршали в своих гнёздах, почти никогда не останавливаясь хотя бы на минуту.

«Кто они? – подумал Он, вглядываясь в темноту, – Кто эти люди?» Входили в основном улыбающиеся и молодые. Они с интересом оглядывались, попадая внутрь. Смеялись. Словом, вели себя, как обыкновенные беспечные зрители, пришедшие повеселиться, пофлиртовать, себя показать и на других поглазеть, в общем, попросту убить время. Иногда, держась за чью-то взрослую руку, заходили маленькие дети. Их вселенские глаза лупоглазо озирались кругом. Не понимая, порой с испугом, они взирали на мир взрослых развлечений, и, вздохнув, безропотно впускали его в своё маленькое сердце.

Почти никто не выходит? Странно! – Ему захотелось крикнуть в зал: «Что вы тут забыли? Вставайте и идите! Здесь тесно и душно! А там… там воздух и солнце. Ну, что же вы?..» – Двери с надписью «выход» оставались практически неподвижными. Где и как все эти люди размещаются?

Язык словно прилип к гортани. Его охватила паника. Он попятился. Могучий источник света откуда-то из-под потолка, словно рампа, ослепил и поглотил его. Он пытался зажмуриться, закрыться руками. Нещадные лучи-щупальца тревожили его своими холодными прикосновениями. Заползали внутрь, наполняя оболочку новым содержанием. Он чувствовал себя похожим на пустую бутылку, брошенную в море. Волны качают её, захлестывают. Солёная вода затекает в открытую горловину. Бутылка захлёбывается и тяжелеет, и уже сама черпает вездесущую, едкую воду. В следующую минуту, заполненная до краёв, она безвозвратно погружается на дно, становясь частью морской стихии…

Один одинёшенек на сцене, посреди хаоса разрухи и безмолвия, перед чёрным непроницаемым провалом «зрительного зала», высвеченный, будто кукла в витраже магазина, всем напоказ – было от чего растеряться. В голове помутилось.

Потерянный и раздавленный люминесцентными лучами, Он метался посреди руин и развалин. Спотыкался, снова вставал, взметая клубы серой пыли. Пыль была тёплая и мягкая. «Словно живая, – мелькнуло в голове. – Может, она и есть живая? Или ожила?» Упав в очередной раз, Он быстро, чувствуя позывы тошноты, отдёрнул руки от мягкого пола и начал машинально стирать прилипший к ладони прах.

«Прах?! Почему – прах? Нет, нет, это невозможно! – Он оглядел «сцену» до самого горизонта, теряющегося вдали. – Я, что, умер? – Взгляд скользнул по чёрному провалу «зала» и не выдержал слепящих лучей «прожектора». – Если я мёртв – что же я вижу? – В лучах света повсюду кружились мельчайшие частички серой пыли. Они летели то вверх, то вниз, то, закручивались весёлыми водоворотами. – Я жив?»

– Ты чего мечешься? Откуда ты взялся?

– Я?! – Он замер, соображая: мне слышится или померещилось?

– Ну, не я же. Я-то хорошо знаю, кто я и зачем здесь. Хотя… как видишь – не совсем хорошо. Вот очередной сюрприз.

– Я – сюрприз??? Почему?

– Чудак ты! Да тебя нет в сценарии.

– В сценарии?.. Ты кто? И где мы? – Придя в себя, Он начал оглядываться по сторонам в поисках говорившего.

– Я – Цивилиус – Управляющий сценой. Сижу в суфлёрской будке. Да что ж ты вертишься, словно тебя ошпарили!.. Ах, ну да, извини, я совсем забыл. Этот взрыв. Бу-бух! Впечатляюще, не правда ли? Да вот же я! Поверни голову направо.

Он повиновался. Справа, на самом краю «сцены», разместилась малоприметная будочка, едва поднимающаяся над полом «сцены», видимо, с одной целью: не мешать зрителю следить за представлением.

– Наконец-то заметил. А то я стал уже обижаться: как никак – Управляющий.

Осторожно ступая, Он подошел к будочке и наклонился, заглядывая внутрь.

Там было пусто. Над старым выщербленным столом горела тусклая лампочка. На самом столе стояла потушенная сгорбленная восковая свечка и лежала небрежно брошенная кем-то толстая кипа белоснежной бумаги. На первом листе красовался заголовок, набранный ровным типографским шрифтом: «Цивилизация Людей. Созидатель и потребитель».

Он посмотрел по сторонам, в поисках хозяина будочки. Пусто. Никого. На стуле и на полу валялись смятые ветхие, полуистлевшие листы. На некоторых тоже можно было различить странные, ничего не говорящие заголовки: «Цивилизация Атлантов», «Тёмная Эпоха», «Забытые Времена», «Безвременье» и так далее. Под последним заголовком Он заметил наскоро сделанную размашистым почерком пометку: «зазнались». И больше ничего.

– Вы где? Я вас не вижу.

– А ты хочешь увидеть необъятное? Чудак.

– Как – необъятное, – не понял Он. – А голос?

– Голос – это то, что ты слышишь. Или желаешь слышать. Ты что, не понял – я Цивилиус. Я – всё!.. И ничего. Я многолик. Как можно видеть сразу множество лиц в одном? А? Ответь, как?

Он опешил и пожал плечами:

– Я… не знаю. И, всё-таки, мы как-то разговариваем.

– Не знаю, – вроде разочарованно и задумчиво произнёс голос. – Потом помолчал секунду и добавил, – вот и я не знаю. Сижу тут, подсказываю глупые тексты ролей. Зачем? Кому? Вроде, всё ясно. Вот сценарий. Там аплодисменты и неуёмная жажда: ещё, ещё, ещё. И, вот, на́ тебе – появляется на сцене некто. И всё – бардак. Всё летит вверх тормашками. Кто ты? Ах, ну да – продукт познания. Дитя опыта.

Подсказывал же ему: дух первичен. А он мне: давай попробуем. Познаем. Всё ему – веселье, забава, давай да давай. А что ему? Нет, тоже чувствую: состарюсь и уйду. На покой. Смету весь этот хлам. Отчитаюсь перед Архивариусом. Сдам время и… – голос замолчал.

«Дитя опыта», как назвал нашего героя странный голос из ниоткуда, слушал хрипловатый, словно слегка простуженный тенор, силясь сообразить: с Ним ли разговаривает невидимый суфлёр или, может, он стал невольным свидетелем размышлений вслух? Всё сказанное никак не относилось к Нему и больше походило на ворчание уставшего от жизни старика.

Он подождал, голос безмолвствовал.

– Ты где? – робко позвал Он. Ему не хотелось оставаться одному, среди кошмарных барханов праха.

– Да здесь я, здесь. Хм, как же быть с тобой?

– А что со мной? – испугалось «дитя опыта».

– Да видишь ли… да… в сценарии тебя нет.

– Как нет?! И что теперь?

– Я же тебе уже говорил: я не всеведущий и не пророк. Чего ты хочешь от того, кто является, по сути, рупором. В него шепчут, он оглашает. Дикарю это кажется чудом, и он с благоговением, граничащим с поклонением, взирает на диковинную штуку. Нет, мой друг, не расширяй моих полномочий. Триумвират молчит – и я безмолвствую. Если честно, между нами, я даже не понимаю, как мы с тобой общаемся и кто ты вообще.

– Как!

– Я же говорю тебе: я эхо. Ты слышишь э-э-х-о-о! А что касается судеб, предначертаний и прочих высших материй – увольте. Я по горло сыт. Каждый день, из года в год, на протяжении веков, тысячелетиями – одно и то же. И ничего не меняется, только декорации», – голос вздохнул, будто и впрямь был тысячелетним стариком, которому до чёртиков надоело сидеть каждый день на одной и той же лавочке, да некуда деваться! – Лампочки, бетон, турбины, квази-мега-идеи и открытия. Тьфу ты, и не выговоришь сразу… Открытия они делают! Чего их открывать. Иди, выйди из зала, раскрой шторы, и всё и так сразу станет понятно…

Голос звучал уже раздражённо, и почему-то стало по-человечески жаль его:

– Цивилиус!

– А? Что?.. Ах, это ты! Знаешь, я не привык, чтобы со мной кто-то разговаривал. Это так приятно, осознавать себя участником диалога. А то – смотришь на сцену на этих напудренных нахохлившихся «звёзд», важно тычущих пальцем в небо в поисках истин и законов мироздания, и хочется бросить всё и бежать куда подальше, чтобы не видеть и не слышать их, не участвовать в этом светопреставлении. Эти актёришки, даже самые великие и гениальные, и не подозревают, какие жалкие роли они играют. Что они – шуты, всего лишь, в угоду… Ох, что-то я разболтался. А ты знаешь, это приятно: говорить то, что хочешь, а не то, что тебе навязывают сценаристы.

– Цивилиус! – Он снова попытался обратить на себя внимание. – Цивилиус! Ты слышишь меня!

– А ты как думаешь? Ну, конечно же, слышу.

– Цивилиус, ты сказал, что меня нет в сценарии. Что это значит?

– Абсолютно ничего. Тебя нет в сценарии, и всё.

– И?

– Что «и»? Нет, значит нет! Тебя вообще не должно быть. Так, фьюить. «Люкс…»

– Стой!.. Стой! Так нельзя! Что значит «фьюить»?! Что значит «люкс»?! Что значит – нет? Я – вот. Стою на твоей чёртовой сцене и говорю с тобой, наклонившись к твоей чёртовой будке. Что значит – нет?

Его терпение иссякло. Сколько ж можно слушать какую-то ахинею, когда Твоя судьба зависла непонятно от кого? И Он не знает: ни кто Он, ни как Его зовут. Он ничего не знает. Это-то и настораживает.

«А вправду: как меня зовут? – промелькнуло в возбуждённой голове. – Да и так ли это важно – знать?»

– Тихо, тихо, мой друг, а то и впрямь накличешь чертей. Или, как их зовут в этом секторе сцены, демонов. Ты хочешь знать, кого ты играешь, и чем закончится твоя роль?

Цивилиус замолчал. Лёгкий сквозняк зашуршал бумагами. Словно некто в раздумье перебирал их, собираясь с мыслями для ответа. Молчал и Он. Молчал с тревогой и равнодушием одновременно. И как уживались в Нём эти противоречивые чувства?

Полумрак снова оживил хрипловатый тенор:

– Нравишься ты мне. В тебе есть какая-то новизна. Ты не смотришь в зал в ожидании чего-то. Тех же аплодисментов. Ты не ждёшь нетерпеливо и чутко моей подсказки. Да-а. Эта Цивилизация погубит сама себя… Впрочем, как и все остальные. Слепцы! Надо же, громыхнули какую-то бомбу. Разметали декорации, ими же сооружённые, и думают, что они всесильны. О, да! Великое могущество марионетки. Взорвать собственную хлопушку и аплодировать самому себе от восторга и переполняющей гордости, не замечая, что руки-то оторвало взрывом, а они продолжают жить и хлопать, подвешенные на невидимых верёвочках. Бог ты мой… Ух ты, я стал заговариваться с тобой. – Голос испуганно осёкся и тут же продолжил, – Кружатся, кружатся на сцене. Играют, заигрывают. Порой явно переигрывают…

– Цивилиус, ты опять?

– Что опять? – удивился голос.

– Обо мне забыл. Меня нет в сценарии.

– Почему – забыл? Помню. Я же и говорю: взорвали, прогромыхали и машут руками над головой. Вот, мол, мы какие. Как мы можем! А тут ты. Без роду, без племени. Взял и появился из ниоткуда. Хотя должен был испариться, исчезнуть. Превратиться в «люкс»… ну, как обычно, в общем. Нет, Создателя не проведё… ох, да что это я сегодня – проговариваюсь. Под этими сводами не принято говорить лишнего. Просто не принято… Хотя можно… – Бумаги на столе зашуршали сами собой, как будто где-то приоткрыли невидимую дверь и в узкую щёлочку проскользнул слабый ветерок и заметался в замкнутом пространстве, закручивая невидимые вихри. – Так вот, ты спрашивал: знаю ли я? Вот видишь – помню…

– Ну?!

– Нет тебя в сценарии. Нет, и точка.

– Как – точка? – По спине пробежал холодный ветерок.

– Понимаешь. Да – я Цивилиус! Да – Управляющий! Но я абсолютно подневольный! Я правлю балом от имени…

– От имени кого?

– Ну, если хочешь, от имён. Там, в зале, восседает Великий и Нетленный Триумвират. Что б его… Да что ж сегодня со мной!? Они величайшие сценаристы и драматурги. И если я многолик, то они царственны. Им подвластны слова и мысли, поступки, желания и страхи. Они бессмертны и любопытны. Они – в каждом и нигде больше. Они авторы ролей. Но в отношении тебя они молчат. Так же, как они молчат по поводу этого праха. Им важна твоя душа, а прах… кому он нужен? Так, грязь. Удобрение. Хотя, поверь мне, их проницательность и изворотливость настолько гениальны, что они находят роли и для праха. Может, и тебе пару слов дадут, где-нибудь в эпизодах.

– Цивилиус.

– Да.

– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать… я мёртв?

– Я ничего уже не хочу говорить. Твоих слов нет в сценарии. Может быть ты – Тень? Но – необычная, живая. Посмотри, сколько Теней на сцене! Без них – никуда. Там, где есть свет, обязательно присутствует и тень, или хотя бы полутень. А здесь, где всё залито светом Светозарного, сам Б… (да что это со мной?), тени настолько насыщенны, что вполне могут жить отдельной, самостоятельной жизнью. Вот видишь, я уже и имя тебе дал. – Голос перешёл на шёпот, – я взял на себя чужие почётные обязанности: давать имена. Хи-хи, – он ехидно засмеялся: знай наших!

Он живо представил себе благообразного седого старичка с длинной, седой и, почему-то шелковистой, бородой, шаловливо потирающего свои руки. Улыбнувшись, Он спросил:

– Цивилиус, как же мне теперь быть?

– А, Тень, ты ещё здесь? Я-то думал, как только ты получишь новое имя, то тебя и след простынет. Ищи, свищи тебя потом. Даже расстроился: такого собеседника потерял!

– Может, мне пойти к этому твоему, как его, Триумвирату, и всё им или ему объяснить?

– Куда! Да ты хоть знаешь, что такое ТРИУМВИРАТ???

Тень (Он безропотно согласился с новым именем, тем более что старое сгорело, испарилось. Ни памяти, ни надписи – ничего) снова представил себе старичка, но уже грозно вытянувшего указательный палец к небу и трясущего им: мол, это такое слово, такое, ого-го! Нарисованное воображением получилось не грозным, но комичным. Тень невольно прыснул смехом.

– Извини, Цивилиус!

– За что – извини? – не понял старик, не обращая внимания на смешок.

– Да я так, представил.

– Что тут представлять? К Триумвирату он собрался. Триумвирата нет!

– Как нет!? Ты же только что, как же?.. Ты же сам… – Тень так и замер с открытым ртом, будто загипнотизированный длинным старческим пальцем.

– Ну, мой друг, ты так возмущаешься, будто ни разу не соприкасался ни с чем таким, что было бы, на первый взгляд, комичным, глупым и невозможным… однако же имеющим место в жизни.

– Не…

– Не торопись с выводами. Абсурд так же реален, как вся эта фантасмагория вокруг тебя. Эти грандиозные декорации поражают воображение только тех, для кого они были сооружены. Это – картонно-искусственный антураж, украшенный стразами и изумрудами, в который облекаются, чтобы казаться. Эти затёртые до ветхости роли: «плохих» и «хороших», «избранных» и «обязанных», «великих» и «статистов». Уж поверь мне – я тут давно сижу – в этом театре вымысел куда важнее самой мысли. А в сыгранную роль верят больше, чем живому актёру, потому что и сам лицедей вдруг однажды понимает, что не может покинуть сцену, не вырвав своё сердце… Кстати, короны здесь нахлобучивают зрители, и никто другой. Венценосцу только и остается, что с виноватой улыбкой стараться не уронить драгоценную безделушку. Для этого он выпрямляет спину, слегка приподнимает голову, а походка его делается уверенно-осторожной, царственной. – неожиданно, понизив голос до приглушённо-доверительного шёпота, Цивилиус почти скороговоркой закончил свой монолог.