Небольшой садик, над головой безжизненно повис полосатый тент, спасающий от жгучих лучей, но не от тропического, насыщенного влагой зноя. Тень сидел в плетеном кресле у открытой в дом двери и отрешённо смотрел в пустоту, к нему сквозь занавески прорывались спасительные струи воздуха, рождаемые вентилятором.

Мысли путались и скакали, подобно белкам на ветках, для стороннего взгляда – бесцельно.

Люди, разные только внешне, – мысль Тени перепрыгнула на очередную ветку и задержалась на ней, будто прислушиваясь к упругому покачиванию. – А по сути мы очень похожи, словно дети одного источника. – Ему вспомнился оппонент из касты Служителей, прислуживающий в одном из местных храмов: «Нет, люди разные. Как корни тянутся в разные стороны, так и мы имеем разное происхождение, родовые, культурные и исторические связи. Сравните культуры и вероисповедания. Внутри одного сообщества – я с вами соглашусь, и то с натяжкой, ведь духовные ценности подвержены расколу и различным течениям…»

Тень взмахнул рукой, как будто прогонял назойливое насекомое.

«Споры, споры – нет им ни конца, ни края, – вздохнул он и отхлебнул вкусный свежевыжатый из местных плодов сок. – Да не разные мы, отбросьте всё наносное, всё искусственное и надуманное. Вот бриллианты. Большие и маленькие, великие и незаметные, разного происхождения и кровавого восхождения к вершинам – коронам, скипетрам и ожерельям, а в основе, если приглядеться внимательно, одна и та же кристаллическая решётка. Кому-то очень хочется, чтобы мы были разными. Возможно, нам самим. В каждой культуре за яркими разноцветными ширмами скрываются одни и те же устремления, явные и тайные желания…

Тень потянулся. Поднялся из кресла и прошёлся по балкону, не нарушая границ тени, отбрасываемой безмолвствующим тентом. Мысль, повертев головой, перепрыгнула на другую ветку.

У Бороды появились сомнения? Это плохо или хорошо? – Он всегда представлялся ему, Серому, могучим локомотивом, увлекающим вперёд многочисленные вагоны. – Но разве локомотив не меняет направления, как река? – неожиданно промелькнуло в голове. – Тогда кто укладывает рельсы?.. А, впрочем, – Тень в нерешительности остановился возле кресла и, недолго думая, сел снова, в любимой позе – нога на́ ногу. Чего в нём больше: эмоций или мысли?

Перед внутренним взором Тени с яркостью и чёткостью диапроектора промелькнули различные ипостаси Гонаци.

Вот он, с автоматом наперевес, хватает струсившего соратника за ворот рубашки и, горячо убеждая, увлекает его вперёд силой мышц и собственным примером. И тот, подчиняясь неукротимой воле, поднимается следом, стряхивая с себя песок и остатки рассудка, и тут же падает, захлёбываясь собственной кровью. В мёртвом стекле отражаются плывущие по небу облака.

Паузу заполняет чернота, и тут же появляется новый снимок.

Вечером того же дня они оплакивают погибших в дневном бою товарищей. По раскрасневшейся от алкоголя щеке Бороды текут искренние слёзы. Руки, сжатые в кулаки, тянутся к груди. Помутившийся взгляд вопросительно блуждает по лицам окружающих: «За что?!» После встречи с близкими и родными погибших, в нём едва болезненно теплится лучина безвозвратной потери и неровной синусоидой скачет хищный огонёк жажды мести: «Мы обязательно отомстим за каждую каплю пролитой крови!»

И снова чёрный экран непроницаем. Вспыхивает узконаправленный, локально сфокусированный луч.

В памяти всплыла история. Как то, решив уединиться от дружеской попойки, Тень приоткрыл дверь в слабо освещённую комнату. На кровати он увидел полуобнажённых мужчину и женщину… Они, не замечая ничего вокруг, отдавались охватившей их страсти, наслаждались жаркими объятиями и терпким, откладывающимся на подкорке, вкусом соития. Мужчина с досадой обернулся. Во всклокоченной бороде спряталась виновато-похотливая улыбка. На том месте, где должны быть глаза – метались в неистовом танце искры, подчиняясь только своим, неуправляемым, внутренним ритмам. «Идите прочь! Закройте дверь с той стороны! Чёрт вас подери! Нельзя остаться наедине с любимой женщиной?..» Уже захлопывая дверь, Тень услышал за спиной томный женский смех и мужской баритон: «Иди ко мне, моя сладкая, никто в этом мире не смеет нам мешать…»

Тень передёрнуло от этого, неожиданно нахлынувшего, воспоминания, как будто он прикоснулся к липкой паутине.

И снова темнота поглотила всё вокруг. Вздрогнув, ожила следующая картинка.

Большая площадь в центре столицы, заполненная возбуждёнными и кричащими людьми. Пространство между домами похоже на штормящее, гневное море. Он видит толпу с высоты второго этажа из-за спины Эф-Кэй. Разгорячённый долгой и темпераментной речью, тот широко жестикулирует. Тень не видит его горящих тёмных глаз и энергичного лица, как ни старается, не может их представить. И, что удивительно, лицо неуловимо многолико и мозаично, словно все предыдущие диапозитивы слились в один образ. В какой-то миг Гонаци повернулся к нему в профиль. Тень напрягся, ожидая услышать из властных уст: «Закройте дверь!»

Тень прикрыл глаза и, наслаждаясь покоем, несколько минут сидел недвижно. Затем лениво потянулся за стаканом, покрытым прозрачными каплями.

Сомнения? Или ощущение пустоты преследует нас всегда, когда исполняется всё, предназначенное нам здесь, – Тень поднял стакан на уровень глаз. Вспомнилось избитое выражение: «Стакан наполовину пуст или наполовину…»

Сейчас там, среди белых и синих, очень модно обращаться к психологам – служителям-медикусам, принадлежащим всё тому же Совету Спиритус. Интересно, какой диагноз прозвучал бы из их уст? Что-нибудь этакое, заумное, из которого бы я понял только одно: «Вы устали». – Тень улыбнулся, – глупо, если бы не было правдой жизни! И всё-таки интересно: стакан наполовину пуст или наполовину полон лично для меня? Хм, да-а…

В последнее время он ощущал в себе некую пустоту. Как этот стакан, из которого кто-то отпил половину свежевыжатого сока.

Повертев стакан перед собой, понаблюдав за преломлением света в его гранях.

Что-то надломилось в нём, подобный надлом он почувствовал и в своём товарище. Поседевшем и неожиданно открывшемся разным болезням. Некоторые списывают подобное состояние на возраст, мол, такова жизнь… Возможно, в чём-то они будут правы. Но только наполовину. Это уж точно. Да, он не медикус, но кто, если не он, лучше всех знает и чувствует себя. А? И он, Тень, со всей уверенностью заявляет всем маститым медикусам из всесильного Совета Спиритуса: то, что он слышит в себе – не признаки старости! Старость – это когда… – тут мысль запнулась. Взгляд, побродив вокруг, словно в поисках подсказки, всё-таки нашёл её, остановившись на круглом столике. – Старость – это когда вся влага испаряется из сосуда-тела, а на донышке остаётся высушенная взвесь. Нет, то, что происходило с ним, не было похоже на приближающуюся старость. Его будто осушали мелкими глотками. Кто-то, в ком была неиссякаемая жажда. Ведь опорожняли не только его, не спрашивая… – Тень поднёс полупрозрачное гранёное стекло к губам.

– Жарко.

– Да, душно. Парит. – машинально ответил Тень и тут же быстро обернулся, – Цивилиус?

– Я, я, а кто же ещё без спроса войдёт к тебе через охраняемые стены?

На мгновение Тень смутился.

– Кому как ни тебе знать, что происходит вокруг.

– Знаю, конечно. Интересуюсь – что происходит в тебе, мой славный друг? Чем дышит Тень, ставшая серым, тайным соправителем Гонаци?

– Чем? – Тень поднялся, подошёл к кованому ограждению балкона. Постоял, вздохнул глубоко и вернулся в спасительный полумрак тента, остановившись возле хорошо знакомой пустующей будки. – Чем, спрашиваешь? Если бы я знал ответ. Ещё вчера во мне была уверенность в дне сегодняшнем. И, вот, наступил этот день… И что? Пустота, Цивилиус, пустота.

– Ты чувствуешь себя выпитым и не можешь понять, кто же всё-таки пил: ты или кто-то другой? Правильно?

Веки Тени метнулись вверх. В глазах застыло крайнее удивление. Как?! Он сам говорил: «Тебя нет в сценарии», – промелькнуло в голове.

– А ты сильно не удивляйся, – задребезжал голос Цивилиуса. – Когда я тебе говорил «иди» – нужно было идти, а ты только прогулялся до этого берега. Остепенился, осел, так сказать. Даже стал частью происходящих здесь событий. М-да. Что ж, молодец, весьма похвально. Высокий пост. Персональный автомобиль. Можно сказать, добился своим самоотверженным трудом и, рискуя, под пулями.

Тень сделал слабую попытку оправдаться.

– Цивилиус, зачем ты так! Тебе хорошо известно моё отношение ко всем этим цацкам.

– Осведомлён. Заметь, раньше ты вёл себя по-детски, наивно. Прошло время, и ты повзрослел. А повзрослев, начинаешь оправдываться. До оскомины знакомо. Ты стал для меня, как все, открытой книгой. Тебя не трудно прочитать, Тень. Вот откуда моя проницательность. Причина её скрывается в тебе, а не во мне. Время и сцена поглотили тебя всецело. Ты хочешь знать, кто осушил тебя? Кто тот неизвестный, опустошивший тебя?

Тень, не замечая, вытянул шею.

– Не напрягай слух – я откровенничать не собираюсь. Знания ещё никому не помогли оставить эту сцену. Они только добавляют трагичности или комичности (в зависимости от ситуации и места) в мизансцену.

– Я и не собирался оправдываться, Цивилиус! – раздражение, копившееся в последнее время, вырвалось наружу. Ему хотелось высказаться. Излить перед кем-то жёлчь собственной неудовлетворённости теми результатами, к которым он искренне стремился, а на поверку оказавшимися не тем, чего он ожидал достичь: разве мои дела и помыслы не были движением? Движением к справедливости и всеобщему счастью. А? Я тебя спрашиваю! Не были?!

– Кх-кх, – старчески откашлялся Цивилиус, – ты когда-нибудь видел белку в колесе?

– Ты хочешь сказать…

– Ничего я не хочу – ты сам всё сказал, мой ищущий друг. Если кого угодно посадить в закупоренную бочку и сказать ему: «Очисть её от налёта и осадков», – он никогда не исполнит просимого, как бы ни старался, какие бы усилия ни прилагал. Вот почему я не хочу становиться твоим пророком, стуча, что есть сил, по стенкам злополучной бочки. Всё, чего я достигну – оглушу тебя. Чтобы очистить бочку, её надо покинуть. Встать над ней, но ни в коем случае не находится внутри неё.

– Но как её покинуть, Цивилиус??? Разве я не жил этой мечтой, просыпаясь и засыпая с нею?

– Конечно, жил. На сцене. И ещё людей водил за собой. По сцене.

– Знаешь, что, мой милый друг, ты и есть пустая, бездушная бочка! Кричи в неё сколько хочешь, она только и будет что бухать в ответ и гудеть, подобно тяжёлому колоколу на морозе! Ты – пустота, ничто. – Тень распалялся всё больше и больше, против своей воли. Словно какая-то сила заставляла его выплёскивать обиду, да так, чтобы непременно брызги задевали ещё кого-то. – Ты…

Неимоверным усилием воли ему удалось сдержать себя. Накрыть крышкой кипящий котёл. Тень стоял посередине балкона в сгорбленной позе обиженного ребёнка. Губы его дрожали и кривились. Казалось, откройся они, и оттуда вырвутся со свистом клубы пара, обжигая и обволакивая всё вокруг, подобно дыханию дракона. Руки, чуть выставленные вперёд, образовывали некое подобие полукольца со сжатыми в кулаки пальцами.

– Да-а – насколько всемогущ и вечен Триумвират! Поразительно просто, я снимаю шляпу…

– Причём здесь Триумвират? И что он… или кто?

– Да я к тому, что для него нет ничего недоступного. Тебя нет в сценарии. Не беда. А как быть с чувствами? О-о, ты реагируешь? Великолепно! А потеребим-ка мы твоё Я. Заденем самые тонкие струны. О, какое высокое звучание! Прекрасный результат. Дружище, если ты хочешь обижаться на меня, то можешь высказать всё, что у тебя на душе накипело в пустое пространство суфлёрской будки. Тебе станет легче. Результат, конечно, временный, но, как говорится, тоже результат. На твоём месте я спросил бы себя. Спросил спокойно, без эмоций. «Скажи мне, Тень, как ты дожил до такого дня, когда незаметно для самого себя стал рабом собственного «Я»? Как Я, кого не было в сценарии, стал чуть ли не главным действующим лицом на сцене? Ведь я был свободен… ну почти свободен. Оставалось только шагнуть навстречу сквознякам. Когда я протянул руки и, опустив голову, позволил сковать себя?»

– И спрошу.

– И спроси. И не обижайся на старину Цивилиуса. Да, возможно, мне нужно было уже давно уйти на покой, ибо пластинка безнадёжно крутится на одном и том же месте, заедает, и мелодии затёрты до дыр. Не всё было так безнадёжно, мой друг. Иногда на сцене появлялись вот такие чудаки, вроде тебя, похожие на детей, вырвавшихся из-под опеки увлекшихся зрелищем родителей. Они, побродив по залу, поднимаются по боковой лестнице, и, с широко открытыми глазами, выходят на самую середину происходящего действа. К досаде оплошавших пап и мам, и к неописуемой радости и безудержному веселью остальных. Эти ангельские создания вносили оживление и чувство новизны, это был всегда экспромт. И все улыбались, включая родителей и служащих, делающих неловкие попытки вернуть на место расшалившихся малышей. Но вот порядок восстановлен. Каждый ребёнок занял место на коленях любящих его папы или мамы. И всё возвращается на круги своя. Артисты надевают «маски». Зрители чинно рассаживаются, кавалеры помогают дамам управиться с пышными туалетами и многочисленными аксессуарами. В воздухе повисает мгновенная тишина – миг откровения, которого практически никто не замечает, дыша уже ожиданием. И пластинка вновь начинает крутиться, пускаясь в свой шершавый бег.