– У тебя нет такого ощущения, Серый?

– Давно.

– Что давно?

– С тех пор, как я появился здесь, меня не покидает чувство чего-то забытого на давно пройденном перекрёстке. Точно так же, как и тебя. Но в отличие от тебя, это чувство у меня с самого появления в этой жизни. Всё правильно, Борода, мы не любовались этим берегом, а облюбовали кусочек пляжа и территорию под застройку. Мы мечтали о светлом будущем, но тьма преследовала нас. – Тень сделал небольшой глоток из бокала и почмокал губами, напоминая винного дегустатора. – И знаешь что? – он серьёзно посмотрел на Эф-Кэй, – мы не сворачивали, а шли так изначально, как невольные заложники. Нам трудно отказаться от самих себя во имя эфемерного всеобщего счастья. Как заложники времени, мы здесь и сейчас. И это «сейчас» – наиважнейшее в иерархии ценностей.

Гонаци внимательно слушал. Его карие глаза смотрели грустно сквозь густые облака дыма.

– Неужели ты прав? Мы потоптались, покричали, постреляли и заученно-дрессированно пошли дальше?..

Рука с сигарой взлетела вверх, Эф-Кэй потёр тыльной стороной запястья высокий лоб.

В эту минуту он походил на разбуженный вулкан, выпускающий из своего кратера сизые кольца.

Губы Тени тронула лёгкая усталая улыбка.

Как можно было предвидеть, вскоре началось извержение. Эф-Кэй вскочил с дивана и быстро заходил по балкону.

– Им нужен не лидер! Они идут не за идеей! Им плевать на неё! Они тянутся за харизмой! Что они больше всего ценят в себе – тоже самое проецируют на своего вождя. – Эф-Кэй остановился прямо перед креслом, в котором сидел Тень. – Серый, у меня такое чувство, что я не иду впереди, а меня ведут, цепко схватив глазами за руки. «Да здравствует наш предводитель!» – громко кричат в спину. И в какой-то миг я уже не верю в то, что вижу впереди, над головой. Я прислушиваюсь к тому, что кричат за спиной. Ноги наполняются тяжестью. Она поднимается выше и выше! Всё – камень! Изваяние! Идол! Вот кто я – Гонаци Красных Берегов. – Эф-Кэй принял эффектную позу и повторил, – Идол!

Над головой захлопал матерчатый тент под порывами ветра, неожиданно налетевшего с моря.

Гонаци опустился на диван и откинул голову. Сердце сильно колотилось в груди. Так же оно колотилось, когда он на многотысячных митингах доводил свою мысль до кульминации и голос его взлетал над головами и замирал, пропадая в синеве.

Только голос не разучился летать, – обиженно подумал Эф-Кэй, – а я грузнею с каждым днём. Набухаю телом. Мне открывают двери. Везут в санатории. Массажируют. Умащают. Плюнуть на всё и, как Си-Джи, рвануть куда-нибудь в горы? А, собственно, разве он не заглядывал в пропасть, ожидая её чёрного внимания в ответ? Заглядывал, любуясь расплывчатым отражением в тёмном омуте.

Эф-Кэй покосился туда, где застыл одушевлённый мрак. Трясина, – подумал он, – трясина везде, куда хочется шагнуть, испытывая эйфорию приобщения и насыщения. Вечный голод тьмы и это чувство обоюдны.

Гонаци вздрогнул, будто очнулся от победившей сознание дремоты. Тяжёлый вздох вырвался из его груди.

– Да, Серый, однако отступать нам не следует. Наши идеалы на голову выше демагогий и белых, и синих, и зелёных. Нечего тут нюни распускать. Как там, у великого поэта: «… теория скупа, лишь древо жизни зеленеет…» – вроде так?

– Кстати, он жил на синей стороне.

– Поэты не живописцы. Что им твои оттенки и полутона? Слово – их оружие.

– Если бы слово, Борода. Чаще слова – форма мысли, отражение чувств. А любую форму можно выкрасить в какой угодно цвет. Любое отражение приукрасить, соотносясь с желаниями и в угоду праздношатающимся зевакам…

– Серый, при всей моей любви к тебе, позволь сказать, ты – закоренелый пессимист. Подобные всё выкрасят в чёрный цвет. – Эф-Кэй громко засмеялся. – Не обижайся. Я очень люблю тебя и ценю как самого преданного друга.

– Спасибо, спасибо за комплимент. – Тень и не думал обижаться.

– А если серьёзно, мой друг, хотим мы того или нет, но мы сами влезли в этот хомут и других посадили, задорно крича: «Прокатим с ветерком!». Так что давай утрёмся и потянем дальше, куда вывезет.

– Куда вывезет? Любопытно, – думая о чём-то о своём, повторил Тень слова Гонаци.

– Да, куда вывезет. Или точнее: куда вывезем? Мне эта формулировка больше нравится. Я привык действовать. Послушай, Серый, собирайся-ка в дорогу. Поезжай, послушай, посмотри, чем дышат, о чём мечтают теперь в бывшем Красном Союзе Городов. Повстречайся со старыми товарищами. Пообщайся с новыми «властенародцами», что это такое и надолго ли? Мы сейчас в одиночестве. Нам не до кулаков. Как думаешь, правильное решение? – Гонаци вопросительно посмотрел на Тень.

– Думаю, верное.

– Вот, и хорошо, договорились. Ну, а вечером жду тебя в гости. Что тебе одному куковать в своём пустом доме? Говорил же тебе, осмотрись, найди себе хорошенькую островитянку, – Борода лукаво улыбнулся в усы, и дружески похлопал Тень по плечу.

– Я не скучаю.

– Так что – тебя ждать вечером?

– Ждите.

* * *

Тень вышел из резиденции и сел в чёрный, начищенный до блеска автомобиль.

Сколько раз просил, – досадливо подумал он, – мне самому не трудно открывать эту чёртову дверцу!

Но вслух промолчал, ныряя в диванную роскошь прошлых десятилетий. Они не позволяли себе слишком часто обновлять автопарк резиденции, считая глупостью тратить деньги за лишние лошадиные силы и миллиметры сверхновой брони.

Автомобиль миновал ворота и понёсся по улицам города.

Тень полюбил островитян с первого взгляда. Как только остановился когда-то возле старой лачуги рыбака. Открытые и жизнерадостные, они без лишних вопросов приняли его и усадили за общий стол в полутёмной забегаловке, крытой сухим тростником.

Потом появился Борода со своим маленьким отрядом. Опьянённый жаждой бессмертных подвигов и движимый великой идеей.

– Да здравствуют свобода и равенство!

– Да здравствуют свобода и равенство! – зачарованно повторил он вслед за загорелыми молодыми людьми, беззаветно преданными своим идеалам.

Он поверил девизу, звучащему так же красиво и призывно, как колокол на соседнем храме Жрецов Культа. Поверил даже больше, чем сами молодые люди. Они верили в нечто недосягаемо прекрасное. Они верили, что к радуге можно прикоснуться. И бежали, как дети, навстречу этому семицветному чуду. Он поверил в сквозняки, приносящие свежий воздух на сцену жизни, потеющей под пристальными взглядами раскалённых софитов.

Сердечно поблагодарив рыбаков и рыбачек прибрежного посёлка за радушный приём и накинув на плечи тёмно-красный плащ, он устремился вперёд. Навстречу пулям, сеющим смерть среди тех, кто посягнул на святое «сейчас», незыблемое в веках.

«Кстати, давно я не посещал моих славных рыбаков. Как они там? Зазнался, зазнался…» – пожурил себя сам, испытывая чувство вины перед теми, кто приютил его тогда. – Надо выбрать день, другой и рвануть туда. Можно и Эф-Кэй захватить. А что – идея! Так я и сделаю.

Мимо окон пробегали неспешно дома, выкрашенные в различные оттенки красного. От светло-оранжевого до фиолетового. По улицам фланировали немногочисленные прохожие.

Тень много бывал по своим служебным и политическим обязанностям в разных странах. И везде наблюдал за поведением простых жителей на улицах городов и селений.

Хорошо быть независимой тенью. Детищем света, не более. Это позволяет быть бесстрастным сторонним наблюдателем. «Словно рыбак, застывший на берегу реки, – неожиданно пришло сравнение. – Да, давненько я не был в прибрежном посёлке, вот, и совесть не даёт покоя. Грозит перстом…» – Тень представил длинный костлявый перст и заулыбался. – Так о чём я?

Он сделал любопытные выводы из наблюдений. Люди, независимо от положения, ведут себя удивительно одинаково. Будь то «высокочтимый» душегуб, или проныра душеприказчик, или притесняемый всеми душелюб. Неважно. Будто где-то есть общий на всех «механизм», управляющий каждым движением, каждым поступком, каждой мыслью. Тень даже сделал для себя открытие: «механизм» скрыт за плотным, чёрным занавесом в глубине «зала».

Однажды вечером у домашнего камина он поделился своим открытием с Цивилиусом. Тот внимательно выслушал и ничего не сказал. Только перед уходом, а делал он это всегда незаметно, Цивилиус буркнул: «Может, хоть поездки освежат твою голову, и ты проснёшься, наконец?..» Серый горячо отстаивал свои новые идеалы, кидаясь такими словами, как: «народ», «эксплуатация», «коллективное хозяйство», «светлое будущее». Возражений не последовало – суфлёрская будка была пуста.

Цивилиус ответил позже, во время посещения Красных Берегов высокой делегацией из Красного Союза Городов, когда подписывался важный договор о взаимных поставках. Договор долго подготавливали на совместных комиссиях. Сверяли, проверяя каждую циферку, цепляясь за каждую запятую.

Он приходил домой усталый, разрываясь надвое, как будто делили наследство и никак не могли поделить по-братски – каждый тянул одеяло на себя.

– Устал? – раздался знакомый хриплый голос.

– Да.

– Вот и славно, – обрадовался голос.

– Что же тут славного?

– Ты снова почувствуешь сквозняки. Как в самом начале. А то смотрю, стал закисать на местном воздухе.

– Шутишь всё, – раздражение не покидало Тень.

– Ты забыл – я эхо и не могу шутить.

– Ну, да – вроде как – не при делах? Цивилиус, легко тебе сидеть в твоей чёртовой будке и подсказывать. А ты вылези сюда, наружу, и поживи!

– Не-ет, упаси меня… ох ты! вечно я с тобой заговариваюсь. Мне хватает и того, что я здесь и сейчас вынужден зачитывать ваши сценарии.

– Наши ли?

– А это, мой друг, вопрос не ко мне.

– А к кому же?

– К себе и, прежде всего, к себе. Я – дух. Фьють, и нет меня! Хотя с вами фьють, – снова негромко свистнул Цивилиус, – не получится. Мы здесь все повязаны.

– Как же – к себе, если ты его зачитываешь?

– А вы повторяете и низко кланяетесь, к тому же, ожидая получить свой кусочек сахара.

– Какой кусочек?! – не понял Тень, – А, ты о переговорах.

– Что переговоры? – пришёл черёд удивляться Цивилиусу.

Тень, оставшись в одиночестве, потом долго сидел перед камином, пытаясь понять, что хотел сказать ему Цивилиус?..

За окном показалась набережная. Высокие тонкие пальмы застыли вдоль дороги, слегка помахивая зелёными веерами, словно приветствуя далёких путешественников.

– Давай за город, на мыс, – Тень обратился к водителю.

Тот коротко, не оборачиваясь, кивнул головой. Вскоре показались лачуги окраин.

Люди, люди, – ухватился за ниточку прерванной мысли Тень. – Что объединяет вас и что движет вами? Откуда истоки той реки, что подхватывает вас, словно щепки, и несёт неизвестно куда? Говорят, река сама себе протачивает берега. Но почему же она так причудливо изогнута? Не значит ли это, что она всего лишь ищет себе русло там, где ей это позволено?

Люди так похожи в своих побуждениях и мечтах. И такие разные в своих одеяниях и поклонениях.

Одно течение, разные берега. И общее на всех дно, – мелькнуло в голове.

Он побывал во многих странах и видел много лиц. Видел беспристрастно и несколько иначе, чем остальные. Он не был судьёй чьим-то словам и поступкам – судья всегда сопричастен, он подвержен тем же чувствам и тайным желаниям. Но и не был зеркалом. Зеркалу необходим образ, иначе оно не будет отражать. Ему просто будет нечего или некого отражать! Его не было в сценарии, как сказал Цивилиус. Он был свободен, как никто другой на сцене жизни.

Казалось бы, чего ещё надо? Озорничай, делай глупости, не заморачиваясь последствиями. Шути и флиртуй. Наскучило здесь – беги дальше! Тебя не одёрнет строгий режиссёр. А зрители примут удачную твою импровизацию. И наградят сверх всякой меры щедрым Об-роком.

Что же тебе ещё надо, Тень? – спрашивал он сам себя. Его волновала загадка собственного появления здесь, на сцене. Его преследовал шрам, оставшийся в памяти – ожог рождения. И он один из многих, многих тысяч, кто ощущал на себе свежесть сквозняка, иногда залетающего невесть откуда. Пронизывающего и столь же неожиданно пропадающего, оставляя в воспоминаниях образ чего-то светлого и чистого. Нечто лёгкое и невесомое в нём самом тянулось к сквозняку, как тянется к источнику света земной мотылёк. Тянется, невзирая на неминуемую гибель. Видимо, лучше мгновенно сгореть в лучах света, чем боязливо метаться и прозябать во тьме целую вечность».

Лёгкий толчок прервал мысли Тени.

– Приехали.

Он вышел из машины и огляделся. Столица напоминала о себе редкой россыпью утлых домиков душелюбов и новым кварталом, возвышающимся белым утёсом в нескольких километрах отсюда. Прямо перед ним дружелюбно плескалось море. Оно накатывалось широкой волной на песчаный пляж, оставляя после себя быстро высыхающую, блестящую глянцем поверхность.

Тень блаженно потянул носом. Куда мы все бежим. Зачем?.. Мы. Странно, раньше я употреблял слово «они». Выходит, и я ударился в непонятные бега. Неизвестно куда и зачем?

Он шёл по самой кромке, разделяющей сухой и мокрый пляж. На ровном песке осталась неровная цепочка его следов.

Мы?

Тень, пройдясь вдоль берега, быстро вернулся к машине.

– Домой.

Очутившись в полумраке своего красивого и уютного дома, живописно разместившегося в пальмовой роще (говорят, некогда он принадлежал важному сановнику прежнего, свергнутого режима), Тень постоял некоторое время посреди комнаты в нерешительности, затем подошёл к бару.

Глаза скользнули по ярким этикеткам и остановились на графине с соком.