Новое знакомство.

На следующий день, с нетерпением высидев классы, Максим помчался к Лосеву, который намеревался к этому часу досконально изучить чертежи, сделать нужные пометки и подсчитать приблизительную смету для постройки двигателя.

Весеннее солнце, прекрасное настроение, и Максим двигался быстрым шагом, чуть не вприпрыжку.

Миновав 6-ю линию, он услышал возгласы:

– Матрона, смотрите, Матрона!

– Что? Где?

– Из храма вышла, давайте быстрее, да вон она, вон идёт!

Действительно, Максим разглядел идущую от церкви древнюю старуху в белой шали. К ней со всех сторон торопились страждущие и любопытствующие.

– Ишь юродивых развелось, – обратился к Максиму франтоватый молодой человек с бородкой. – И это неспроста!

– А что?

– А то, господин гимназист, что ждут Отчизну весьма серьёзные катаклизмы. Бифуркация наступает!

– Что? Катаклизмы? – переспросил Максим. – Но какие же?

– Я не хочу, чтоб меня тоже принимали за такого, – молодой человек указал в сторону растущей толпы. – Я во всякие там кликушества не верю, в науку – верю. А наука, она всё по полочкам расставит.

– Я тоже верю в науку. А наука тут что?

– О, это долгий разговор, тороплюсь, к сожалению, а то мог бы много поведать выкладок. До всех довожу, как случай представляется. Дело в том, что и общество наше, и вообще разные народы до больших противоречий дошли, это как, представьте, керосин в бидон налили, до края, он выплёскивается, а кто-то по дурости цигарку бросит. А может, и намеренно. Или негашёной извести в лужу, не будет она спокойно лежать, зашипит, забурлит. Вот так же и идеи, кипят, клокочут, как вода в котле, к примеру сказать, а клапан не сдержит, разорвёт. Лет через пять, а может и раньше всё и случится. Для вас это долгий срок, для меня пустяк, а для истории – миг. Вот помяните моё слово, так и будет. Это наука. Ну, прощайте, сударь, тороплюсь.

Незнакомец прикоснулся к тулье котелка и шагнул на мостовую, махнув извозчику.

Максим постоял немного и направился к Андреевскому собору.

Там он поставил свечку под образом Николая Чудотворца.

«Сегодня не шестое декабря, но всё равно я верю, что ты меня услышишь. Прошу тебя, всесвятой Николай угодник, помоги, вразуми и принеси удачу… Знаю – нельзя выпрашивать чуда, но всё же соверши хоть маленькое, малюсенькое чудо. Или озарение, или знамение. Наша ракета должна взлететь, я верю – мы трудились не зря. Верю, верю, верю!»

Выйдя на улицу, Максим сразу заметил подозрительного мальчишку в кепке, примерно своего ровесника, который прятался за деревом.

Максим видел его вчера у гимназии. Незнакомец как будто бесцельно шатался по тротуару, но, заметив Максима, точно так же быстро скрылся.

Максим шёл по 14-й линии Васильевского в сторону Среднего проспекта, у деревянного особняка обогнул остановившуюся на тротуаре пару – степенного господина и роскошную даму. Указывая тростью на верхний этаж противостоящего здания, мужчина говорил:

– А вот в этом доме, душа моя, жил Чартков, вон там, прямо под крышей.

– Который Чартков?

– Ну как же, художник, гоголевский Чартков, «Портрет».

– Ах, да, конечно.

– Хи-хи! – раздалось сзади.

Максим остановился и оглянулся.

Рядом стоял тот самый мальчик. И откуда взялся? Теперь стало возможным его разглядеть. Потёртая коричневая кожаная куртка, слегка широковатая в плечах, синие штаны из чёртовой кожи, короткие сапожки с отворотами, вокруг шеи – серый шарф, концы которого свисали чуть не до колен, из-под кожаной же кепки беспорядочно выбивались светлые пряди волос. На немного квадратном лице светились огромные голубые глаза, обрамлённые густыми и длинными рыжеватыми ресницами. С виду он был на год младше Максима.

– У Гоголя вовсе не указано, где жил художник Чартков, – пояснил мальчик. Голос у него оказался высоким, с небольшой хрипотцей. – Сказано только, что на Пятнадцатой линии, да?

От его бесцеремонности Максим слегка смешался.

– Признаться, не читал, извините, – сказал он и двинулся дальше.

Через несколько шагов оглянулся. У незнакомца был потерянный вид. Максиму отчего-то стало немного совестно. Он вздохнул и продолжил путь.

На следующий день Максим по пути к Лосеву уже нарочно высматривал незнакомца. И тот не замедлил появиться.

– Постойте, да постойте же, а! – теперь он догонял Максима, прихрамывая и смешно размахивая руками.

Максим остановился и картинно нахмурился:

– Вы мне? Что такое?

– Послушайте… Вы ведь – Максим, да?

– Допустим.

– Извините…Меня зовут Николь… Николь Ленц, я… я… – мальчик заметно волновался и ко всему никак не мог отдышаться.

– В смысле, Николай? Если по-русски, по православному?

– Д…да…

Фамилия немецкая, отметил про себя Максим, и как будто знакомая. И вслух спросил:

– А вы кто?

– Вы только выслушайте меня, пожалуйста, не уходите. А?

– Да что вы, извольте. Я никуда не ухожу.

Мальчик немного отдышался и быстро заговорил:

– Я тоже интересуюсь космосом, и особенно Марсом. Простите, что так сразу. Вы меня не знаете, но я вас знаю.

– Мы из одной гимназии?

– Нет, я в частной. Вернее… – мальчик замялся. – Больше не учусь. Уже больше года. Сначала – больница, а потом отец…, его больше нет. Отец был инженер, он создал двигатель, необычный, таких нигде не строят, и совершенно закончил, просто не успел испытать.

– Постойте-постойте, ваш отец…

– Клаус Ленц, его арестовали с вашим дядей.

– Боже мой, ну конечно! Как же я сразу-то… Инженер, который сделал бомбу. Дядя его по Мюнхену, по университету знал.

– Вспомнили, да? В газетах писали про бомбу, но это неправда, бомбу делал не он, он строил двигатель, папу арестовали по ошибке, а теперь всё, он умер на каторге, он болен был, мне только сообщили, а мамы у меня тоже нет, и никаких родственников, кто бы мог взять опекунство, так что теперь меня отправят в приют. Зачем меня в приют, а?

– Вот оно что! Понятно… Скверные дела. Поверьте, я вам сочувствую. А средства у вас есть жить?

– Пока есть. Потом – не знаю.

– А живёте где?

– У товарища. Домой мне теперь нельзя. Но дело в другом. Вот что. Я знаю про вашу ракету. Наверное, вы её уже закончили, да? И скажите, у вас не найдётся места в команде для меня? Могу я с вами полететь, а?

Максим вздохнул и покачал головой:

– Увы. Экипаж состоит из двух человек, вначале и меня не должны были брать, но один, так сказать, выбыл, и теперь я вместо него. А откуда вам известно? И как вы вообще меня нашли?

– Ну пожалуйста, ну прошу вас, – мальчик проигнорировал вопрос, молитвенно сложил руки. – Для меня это самое-самое! Я знаю, что должен был лететь Виталий Михайлович, ваш дядя. Но он взрослый, а мы нет, мы легче, и теперь нагрузка будет меньше. Может, ракета выдержит вместо одного его двух нас, подростков, а?

«Боливар не вынесет… троих» – захотелось пошутить Максиму, но, увидев лицо мальчика, он ответил:

– К сожалению, нет. Очень жаль, но это никак невозможно. К тому же, ракета ещё не достроена. И неизвестно, будет ли.

Несчастный, потерянный вид Ленца тронул Максима. Ему стало немного совестно. Вот так просто повернуться и уйти? Нельзя, нехорошо это…

И он сказал:

– Вот что, а пойдёмте-ка со мной. Там у меня приятель, на Среднем живёт. Он студент, так сказать, вечный студент, но уже сейчас такой инженер, каких мало. Убеждён, вам будет интересно.

– На Среднем, да? Мы в семнадцатом доме жили, мне там появляться нельзя… Но ничего, ничего…

– Нам в двадцать третий.

– А, это новый, шестиэтажный? Может, дворами как-нибудь, а?

– Почему бы и не дворами?..

По чёрной лестнице они поднялись на шестой этаж, вошли в мансарду. Дверь, как водится, была не заперта.

Максим, указав на Ленца, торжественно произнёс:

– Мстислав, позволь представить тебе моего нового товарища. Между прочим, его отец – инженер Ленц, тот самый.

Лосев несколько раз моргнул, потом нерешительно протянул руку дощечкой:

– Рад познакомиться, очень, очень… Мстислав, Лосев. Можно просто Слава. Макс меня кличет Стивой. Студент электротехнического института. Сейчас отпускник, правда.

– Нико…э-э… Николай. То есть значит Коля.

Лосев о грядущем полёте.

Лосев с удовольствием разъяснял новому знакомому подробности проекта:

– Главное, конечно, двигатель. Первоначальный вариант должен был работать по принципу направленного взрыва. Вернее, очереди взрывов. Топливо твёрдое, смесь натриевой селитры, каучука и некоторых дополнительных компонентов. Потом хотели строить глюцитный… Сахарный.

– Сахарный, да?! – удивился Ленц.

– Ну да. Смешно, а на самом деле вполне серьёзная вещь. Топливо – смесь сахара и селитры. Более эффективно, чем порох. Ещё вариант – нитроцеллюлозный. И все же окончательное решение – термофорезный, разработка дяди Максима и вашего отца, Николай.

– Да, я знаю, конечно.

– А, кстати, почему он называется термофорезный? – спросил Максим.

– Я бы его назвал по-другому, – Лосев задумался. – Фотофорезный, что ли… Принцип его работы таков – под воздействием преобразованных солнечных лучей молекулы графита вырываются через сопло с колоссальной силой, их притягивает среда космического пространства, за счёт разницы температуры и давления.

– И ведь обыкновенный графит! – вставил Максим.

– Не совсем так, – возразил Лосев. – Этот тип минерала добывается только в одном месте на Земле, в Мексике. Пробовали наш, уральский, немного не то. Тут нужен особый слоистый графит, к тому же обработанный в специальной печи, при высокой температуре и давлении. И получили его случайно, вначале совсем не того хотели.

– А чего? – спросил Максим.

– Хотели получить алмаз, не удалось, там другие мощности нужны, зато вышло то, что вышло – материал, обладающий необыкновенными свойствами.

– Это как у алхимиков, искали одно, и случайно нашли другое.

– Я бы сказал, метод проб и ошибок, нормальный научный опыт.

Ленц молчал и слушал с пристальным вниманием. Мстислав продолжил:

– Вот и получается, что и Ломоносову, и Ньютону придётся потесниться. Мы в такое время живём! Я где-то года три назад в «Вестнике знания» читал статью Пуанкаре о том, что при больших скоростях законы Ньютона не действуют, другие принципы в силу вступают. А вообще я вам, Николай, дам старый номер «Научного обозрения», там статья Циолковского, она вот Максима зажгла.

– А я знаю, спасибо, мне отец давал читать.

– Ну конечно, голова моя садовая! Всё же у меня много другой литературы, наверняка что-то найдётся новое и увлекательное для вас.

– Спасибо, с удовольствием.

– Погоди-ка, – задумался Максим. – Ты говоришь, за счёт разницы давления? В космосе-то, я понимаю, давление нулевое, но на Земле, на старте…

– Вопрос поставлен правильно, – ответил Лосев. – Наибольшей тяги двигатель достигнет в безвоздушном пространстве. Но уже в стратосфере условия для его работы будут благоприятные.

– А до стратосферы как добраться? – спросил Ленц. – Другим способом, да?

– Другим, – подтвердил Лосев. – Более проверенным.

– Вначале у нас была идея аэростата, – вмешался Максим. – Но мы сделали расчёты, очень уж большой шар нужен, да и высоты недостаточно, тем более условия в верхней части топосферы становятся неподходящими.

– Но теперь мы сделаем таким образом, – продолжил Лосев. – Начинаем подъём на керосиновом двигателе, достигаем разреженных слоёв атмосферы, и запускаем основной, фотофорезный.

– А до Марса этого керосинового недостаточно, да? – спросил Ленц.

– Конечно. Для вывода в космос такой массы нужно около десяти кубических метров керосина, двадцать бочек, иначе говоря. По принципу один к четырём. То есть на вывод одного фунта груза – четыре фунта топлива. Плюс неизбежные потери энергии – часть её не превращается в кинетическую, а тратится впустую, просто на нагрев камеры.

Лосев достал из большой папки и развернул на полу лист ватмана:

– Вот схема. Это резервуар с горючим, здесь окислитель – азотная кислота. Четыре сопла, рычаг поворота. Управление простое: например, рычаг вниз и вбок – открывается форсунка для манёвра. Отдельный рычажок – регулировка форсунок, для изменения тяги. Мы его испытывали, Макс умеет. Вначале хотели с одним соплом, которое поворачивается…

– Идея Циолковского, – уточнил Максим.

– Да. Но мы решили, что это не так надёжно, поэтому вот – четыре сопла по периметру, с меняющейся тягой. Это, повторяю, лишь маневровый двигатель, а фотофорезный даёт основную тягу, регулируемую по силе, он с одним центральным соплом в центре.

– Значит, керосиновый придётся только вначале использовать, да? – спросил Ленц.

– Не только, а и после, но лишь для корректировки направления. При посадке, конечно, тоже. Итак, что дальше. Зажигание маневрового двигателя – от кадмие-никелевого аккумулятора. Насчёт аккумулятора у нас целые дискуссии шли – вначале хотели системы Эдисона взять, железо-никелевый, да он разряжается быстро, хоть и более надёжный. Но потом всё же решили такой взять, юнгеровский. Для подзарядки – небольшая ручная динамо-машина с рукояткой и маховиком.

– А сама ракета большая, да? – спросил Николай.

– Три сажени с гаком, то есть семь метров в высоту, – ответил Лосев. – А всё сделано рационально. Кстати, обшивка, то есть сам корпус, по заказу из Германии… Двухслойная, из нового материала, дюралюминия – самый лёгкий и прочный металл! А между ними вулканизированный каучук. Каркас – из дальневосточной берёзы, она крепче железа и намного легче.

– А вот эти окошки, они стеклянные?

– Да, конечно.

– А они не разобьются, а? Если в них что-то ударит, или от давления.

– Иллюминаторы – сверхпрочное стекло, составное, с промежуточными прослойками из каучука.

– А этот каучук прозрачный, да?

– Натуральный каучук, конечно, непрозрачный. Но наша ракета – образец новых технологий! И каучук тут искусственный, его делают из спирта. А вы, Николай, я вижу, владеете знаниями.

– Спасибо. Что вы…