– То есть как – действующего? А я тогда кто?

– Вы? Вы наш новый специалист. Александр Викторович уже немолод, ему давно пора на покой. Мы бы проводили его на пенсию со всеми почестями еще лет пять назад, да вот замены не находилось… до сегодняшнего дня.

Как мне вскоре стало известно, возраст был далеко не единственной причиной, по которой Селин мечтал расстаться с Безбородовым. Но всё тайное со временем неизбежно становится явным.

– Вы упоминали наставника, который введет меня в курс дела. Речь шла о нем? – уточнил я, не сводя глаз с заспиртованной фаланги.

– Да, Александр Викторович – блестящий профессионал и кладезь неиссякаемых знаний. Хотя, как и вы, он дипломирован по иной специальности – радиационной иммунологии. Именно поэтому он в числе первых отправился в Чернобыль в восемьдесят шестом. Уже в российское время за те события получил орден Мужества и медаль «За спасение погибавших». Безбородов – личность неординарная.

– Даже не сомневаюсь, – отозвался я, с трудом отводя взгляд от ампутированной конечности. – Мне не терпится с ним познакомиться.

– Тогда не будем медлить.

Мы спустились в подвал на лифте. Как только створки разошлись, мы оказались на небольшой квадратной площадке, упирающейся в широкую дверь. К ней была привинчена табличка: «Патологоанатомическое отделение». Чуть выше, для менее осведомленных посетителей, висела другая, попроще – «МОРГ». Эти четыре буквы то вспыхивали, то гасли из-за неисправной лампы размером с литровую банку. Электричество гудело в ней, как разозленное насекомое, попавшее в ловушку плафона.

Селин решительным толчком распахнул двери. Дальше наш путь пролегал по узкому холодному коридору вдоль бесконечной вереницы труб, с которых то и дело капала вода. Здесь нас встретили еще несколько дверей, большинство из которых были без опознавательных знаков. Лишь две могли похвастаться табличками. Одна вела в прозекторскую, вторая – в кабинет заведующего отделением.

Я внутренне приготовился к встрече с человеком, чье прошлое меня так заинтриговало. В мыслях я уже рисовал образ Александра Викторовича Безбородова: великий ученый, фанатично преданный делу. У него непременно должны быть залысины до самого затылка, аккуратная седая бородка, очки в массивной оправе и холодный, пронизывающий взгляд. Этакий доктор Айболит… вернее – Уженеболит.

Селин постучал и, не дождавшись ответа, заглянул в кабинет. Тот был пуст. Ни слова не говоря, главврач развернулся и направился в прозекторскую.

– Александр Викторович, вы здесь?! – крикнул он, оглядывая зал. Помещение казалось необитаемым, если не считать металлических столов и каталок, на одной из которых лежало тело, прикрытое простыней. Тишина. – Безбородов, где вы?

И снова ни звука.

Запах здесь стоял, прямо скажем, специфический: смесь дезинфекции, едких реактивов и чего-то болотистого – будто совсем недавно здесь вскрывали труп в глубокой стадии разложения. К такому, пожалуй, невозможно привыкнуть. А если возможно – то это еще хуже. Вдруг этот аромат въестся в одежду, и я, свыкнувшись, перестану его замечать? Зато прохожие будут оборачиваться мне вслед. Что если дочь не захочет обнимать меня при встрече? Что если я останусь вечным одиночкой просто потому, что ни одна женщина не рискнет пойти со мной на свидание?

От таких мыслей следовало избавляться немедленно, иначе я рисковал сорваться с места и броситься прочь по коридору под удивленные возгласы Селина.

Мы замерли в центре зала. Главврач высматривал подчиненного, а я – призраков и оживших мертвецов. Если мне повезло и я не разглядел ничего сверхъестественного, то Селину повезло меньше: патологоанатома нигде не было.

– Может, он вышел подышать и скоро вернется? – предположил я.

– Безбородов – затворник. Он покидает подвал только в двух случаях: когда уходит поздно вечером домой и… – Главврач запнулся. Было что-то еще, о чем ему явно не хотелось говорить.

Покрутив головой, Селин остановил взгляд на маленькой дверце вспомогательного помещения. Недолго думая, он рванул её на себя. Полумрак каморки прорезал мощный свет прозекторской. В тесном пространстве между швабрами и чистящими средствами сидел пожилой человек. Он спал, прислонившись щекой к стене, а между его ног примостились пустая бутылка водки и граненый стакан с влажным дном.

– Он пьян? – спросил я. Увиденное меня покоробило, хотя в глубине души я ожидал чего-то подобного. Виной всему – киношные штампы, где представители этой профессии всегда предстают циничными пропойцами.

Главврач поднял стакан, резко вдохнул и с брезгливостью поставил обратно.

– Определенно, – констатировал Селин и виновато взглянул на меня. – Я был с вами честен не до конца. Главная причина, по которой мы ищем замену Безбородову – не его возраст. Вернее, не только возраст, но и эта пагубная привычка.

– И часто он… употребляет на рабочем месте?

– Подозреваю, что чаще, чем мне удавалось поймать его с поличным, – нехотя признался Селин. Он схватил пьяного за плечи и принялся трясти что есть силы. – Эй! Очнитесь! Ну же, черт бы вас побрал, вставайте!

Безбородов что-то нечленораздельно пробурчал и снова затих.

Мое желание познакомиться с наставником поближе мгновенно испарилось, уступив место утроенной жажде немедленно покинуть Старые Вязы. Но давать заднюю было поздно.

– И чему он сможет меня научить? Как пить не закусывая?

– Не стоит делать поспешных выводов, Родионов. Александр Викторович – прекрасный специалист, и я уверен, что он оправдает ваши ожидания на все сто… как только протрезвеет. Полагаю, ваше присутствие как раз повлияет на него благотворно.

В кармане главврача затрезвонил мобильный. Звонили из регистратуры: какому-то пожилому посетителю стало плохо, требовалось срочное вмешательство. Селин поспешил ретироваться, пообещав вернуться при первой возможности. Я же остался в прозекторской один и решил осмотреться, чтобы понять, что меня ждет впереди.

Хотел я того или нет, но ноги сами привели меня к каталке. Судя по очертаниям фигуры под простыней и массивным стопам, здесь лежал мужчина почтенного возраста весом под центнер. На большом пальце белесой ноги болталась бирка. С осторожностью, словно боясь разбудить «спящего», я подошел ближе.

– Анатолий Васильевич Тарасенко, 08.09.1950 года рождения, – прочел я шепотом. – Причина смерти: а) бронхопневмония, б) генерализованные метастазы, в) рак нижней доли легкого.

– Примите мои соболезнования…

Я едва сдержал крик и резко развернулся. Позади стоял Безбородов. Его шатало из стороны в сторону, как бывалого моряка в шторм.

– Курение и работа с токсинами доконали вашего родственничка. – Он прошуршал по карманам мятого халата, извлек пластинку жевательной резинки и отправил ее в рот прямо в фольге. – Я его не слишком хорошо знал, но слышал много доброго. Жаль его. Искренне жаль. Если хотите, я помогу с оформлением бумаг… за небольшое вознаграждение.

Язык у него заплетался, веки жили своей жизнью, то открываясь, то закрываясь невпопад. Чтобы сохранить вертикальное положение, патологоанатому пришлось опереться бедром о металлический стол. Он ни капли не походил на того врача, которого я себе воображал. Вместо залысин – густая шевелюра, которой позавидовала бы модель из рекламы шампуня. Вместо аккуратной бородки – колючая недельная щетина. Да и на зрение он, вопреки моим ожиданиям, явно не жаловался.

– Не нужно. Он мне не родственник.

– В таком случае я вынужден просить вас покинуть секционный зал. Посторонним вход воспрещен.

– Я сотрудник этого учреждения. Более того, ваш коллега. Меня зовут Алексей Дмитриевич Родионов. Рад знакомству, – слукавил я, протягивая руку.

Безбородов вяло пожал ее своей четырехпалой ладонью и тут же отдернул, будто я причинил ему физическую боль.

– Это какая-то ошибка, – пробормотал он. – Я работаю один. Всегда работал один. Мне не нужен помощник.

– Об этом вам стоит переговорить с Сергеем Степановичем. Он и должен был нас представить, но ему пришлось отлучиться.

– Бред какой-то. Видишь это?! – Он сунул мне под нос кулак. Если бы не отсутствие пальца, жест мог бы показаться оскорбительным. – Я ему отдал дистальную, промежуточную и проксимальную фалангу среднего пальца, чтобы он мне никого не подсовывал! Не то чтобы я специально его отрезал ради этого… Так вышло. Короче! – Он махнул на меня рукой и развернулся к своей каморке. – Кому я это объясняю? Не нужен мне напарник. Это всё, что я хотел тебе сказать, Лёшка.

– Это не вам решать! – я невольно повысил голос. – Тем более что я не просто коллега, а ваш преемник.

Безбородов замер, а затем медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды, обернулся.

– Преемник? Хм… А вот сейчас обидно было. – Плечи старика поникли. Дрожащая рука извлекла изо рта липкий комок жвачки вперемешку с фольгой и спрятала его в карман мятого халата. – И тебе не стыдно?

– Простите?

– Ты заявляешься сюда – в место, которое тридцать лет служит мне домом, – и говоришь, что пришел меня выселить. Тебе не стыдно?

– Александр Викторович, я понимаю, что у вас есть повод злиться. Но, поверьте, у меня и в мыслях не было указывать вам на дверь. Я вообще не хотел соглашаться на эту должность.

– Но ведь согласился…

– Да. Но я был готов отказаться и даже навсегда уехать из поселка.

– Тогда уходи.

– Я… не могу. – Мне становилось всё сложнее подбирать аргументы. Старик довлел надо мной, точно изваяние, застывшее в немом укоре, хотя он был примерно моего роста и стоял в десяти шагах. – Я уже дал согласие. Мне нужна эта работа.

– Хм. Всем нужна работа, чтобы набивать карманы. Но не для каждого это призвание. Для меня – да. А для тебя?

– Те, кто идет в медицину, становятся врачами именно по призванию, иначе мой путь завершился бы еще на первом курсе, – этот ответ казался мне единственно верным.

– В морге поздно лечить пациентов. Здесь ставят окончательный диагноз. – Мутные глаза смотрели на меня с нескрываемым презрением. Этот взгляд одновременно и нервировал, и вызывал жгучее чувство стыда.

В тот момент я отчетливо осознал: двоим нам здесь не поместиться. Безбородов не научит меня ничему новому. Даже если его заставят обучать меня до истечения контракта, он превратит мою жизнь в профессиональный ад.

– Но правильный окончательный диагноз поможет в будущем назначить верную терапию живым, – подытожил я.

– То-то и оно. Вот только не каждый терапевт способен стать хирургом. Я хоть и пьян, но глаз у меня наметан. Ты из другого теста, парень. Тебе лучше с живыми. Оставь мертвых тем, кто умеет слушать их тайны, не боясь испачкать руки.

Тут мне нечего было возразить. Я ведь и вправду ехал сюда лечить, а не вскрывать. Но место терапевта было занято, и тот, кто его занимал, как раз возник в дверном проеме.

– Безбородов, рад, что вы очнулись, – Сергей Селин окинул подчиненного непроницаемым взглядом, явно оставив выводы при себе. Затем он переключил внимание на меня, демонстрируя куда больший интерес. – Итак, Родионов, с сегодняшнего дня это ваше рабочее место. А вы, Александр Викторович, – он даже не повернул головы в сторону старика, – немедленно отправляйтесь домой. Душ, сон, чистая одежда. Завтра с новыми силами начнете обучать коллегу всем хитростям ремесла.

– Степаныч, сердце в бляшках! – вскричал пьяный медик. – Ты что удумал, избавиться от меня после стольких лет дружбы?! Да ты мне по гроб жизни обязан! Должен на коленях молить, чтобы я остался! Я палец пожертвовал для твоего чертова музея! Чего тебе еще? Руку отрезать?!

– Александр Викторович, прекратите этот балаган! – Лицо Селина налилось пунцовым цветом. – Я требую, чтобы вы ушли. Завтра я не желаю видеть вас в таком состоянии, иначе уволю по статье!

– Да? И кто тогда будет учить твоего «белоручку» кромсать трупы? Сам-то ты при виде крови в обморок валишься.

– Вон отсюда! – Селин отступил на шаг, указывая на выход.

Безбородов хмыкнул, театрально склонил голову и зашагал к дверям. Проходя мимо каталки, он походя отвесил «пять» по стопе покойника, лежавшего под простыней.

– Простите за то, что вам пришлось при всем этом присутствовать, – с неловкостью произнес главврач, когда за Безбородовым закрылась дверь. – Когда он трезв, это совершенно другой человек.

– Надеюсь, завтра утром я познакомлюсь именно с тем, другим человеком.

– Значит, вы не передумали и готовы остаться с нами?

Я смиренно развел руки. Шанс покинуть эти края у меня был, и я им не воспользовался. А бесконечно менять решения – не в моем стиле.

– Слава богу! В таком случае позвольте показать вам остальные кабинеты, где предстоит проводить большую часть рабочего времени.

Поселили меня в здании с «родимым пятном» на боку – так я прозвал огромный участок обвалившейся штукатурки. Здесь я стал соседом Федора Пахомова и его кота Тимофея. Это было типичное общежитие советских времен: с узкими лестничными пролетами, наслоениями масляной краски на перилах и стенами, щедро украшенными незамысловатыми рисунками и словами.

В коридорах стоял густой запах вареной капусты, перемежающийся со звонкими криками детворы. Навстречу мне вылетели трое мальчишек лет семи-восьми. Тот, что бежал первым, едва не врезался в меня – к счастью, юное тело вовремя «нажало на тормоза» и замерло в паре сантиметров от моих сумок.

– Ой! – воскликнул пацан, задрав голову. – Здрасьте!

Не дожидаясь ответа, он припустил дальше. Его преследователи промчались мимо, на ходу выкрикнув то же приветствие.

– И вам здоровья, – произнес я, провожая взглядом их фигурки, окруженные пыльным ореолом света. Окно в конце коридора было грязным, но огромным, из-за чего всё пространство заливало яркими лучами солнца.

Остальные жильцы оказались менее радушными. Кто-то кивал лишь в ответ на мое приветствие, кто-то просто провожал хмурым взглядом, прижимая к себе тазы с мокрым бельем. Федор Пахомов мне не встретился. Я не знал ни номера его квартиры, ни даже этажа, а потому решил собрать информацию у местных.

– Добрый день, – обратился я к двум девчонкам, которым до совершеннолетия оставалось года два-три.

Они были увлечены беседой. Из обрывков я понял, что они подружки и родители одной из них категорически против ее похода на вечернюю дискотеку.

– Не подскажете, где мне найти квартиру Каринэ Еприкян?

Именно так звали покойную владелицу жилья, в которое меня определили. Она преставилась пару лет назад, родных не оставила, и недвижимость отошла муниципалитету.

– Не повезло тебе, дядя, – сказала та, которую держали в ежовых рукавицах. Синий лак на её ногтях почти сошел, крашеные волосы посеклись на концах, а корни выдавали натуральный цвет. Тонкую бледную шею опоясывал черный бархатный ремешок – чокер. В её глазах читалось легкое презрение. – Ведьма померла два года назад.

И снова «дядя». В тридцать с небольшим хочется верить, что ты еще котируешься у молодежи, но девушкам со стороны виднее. Против времени не попрешь.

– А вы с ней родственники? – спросила вторая, любительница рваных джинсов и сапог с высоким голенищем. Подол её майки был завязан узлом, обнажая впалый живот и пупок с дешевой сережкой. – Или приворот заказать хотели?

Они переглянулись и звонко, по-девичьи рассмеялись – на удивление беззлобно. Я невольно улыбнулся в ответ.

– Нет, я ваш новый сосед. Надеюсь, у вас тут весело.

– А-а… – протянула крашеная с таким видом, будто хотела добавить: «Хоть и взрослый, а дурак». – Дальше по коридору, вторая дверь справа.

– На ней еще краской слово из трех букв написано, – хихикнула «ковбойша». – Мальчишки все стены изгадили, теперь на двери заброшек перешли.

– А почему вы называли её ведьмой? – спросил я у блондинки.

– Пф! – Она вскинула брови, выражая крайнее недоумение моей недогадливостью. – Потому что она и была ведьмой. Гадания, заговоры, привороты всякие…

– Она моей мамке помогла папку приворожить, – добавила вторая без тени иронии.

Я поблагодарил их и потащил сумки в указанном направлении. Девчонки тут же вернулись к обсуждению своих дискотечных проблем.

Дверь была голубого цвета, а буквы – кривые, разного размера и насыщенности – белого, поэтому надпись не слишком бросалась в глаза. Тем не менее я решил: как только обустроюсь, сразу же отправлюсь в местный магазин, куплю краску и закрашу это народное творчество.

Ключ в замке долго не хотел проворачиваться, но прежде чем я успел выругаться, заржавевший механизм с лязгом пришел в движение, и дверь с легким скрипом отворилась.

Комната оказалась маленькой, но солнечной. Деревянный пол, сползающие со стен обои в цветочек, одинокая лампочка без люстры под потолком. Кровать с панцирной сеткой справа, шкаф с покосившейся дверцей – слева. На подоконнике – безнадежно лысый кактус, в углах – пыль, паутина и мышиный помет. Я поставил сумки на кровать и выдохнул с тревожным облегчением.

До закрытия торговых точек оставалось пара часов, поэтому, бросив вещи, я поспешил за покупками. Необходимо было раздобыть еды, посуды и прочего по мелочи. Адрес магазина подсказала другая соседка – женщина лет пятидесяти, по форме напоминающая «Квадрат» Малевича, только красный (из-за цвета халата и тапок). Денег у меня хватало на месяц нормальной жизни в городе; здесь же этой суммы, скорее всего, хватило бы на полгода. Я забрал всю наличку с собой, рассовав по карманам: хлипкость дверного замка и неопределенность соседства требовали перестраховки.

Магазин, как и большинство строений в Старых Вязах, был памятником эпохи Союза. Внутри меня встретило просторное помещение, разделенное на отделы: продовольствие, бытовая техника, химия и комиссионка. Несмотря на многопрофильность, продавец был один. Впрочем, покупателей было не больше.

Из-за скудности ассортимента я остро почувствовал себя человеком, провалившимся в прошлое, во времена тотального дефицита. С потолка свисала липкая лента для мух, откуда-то справа доносилось радио с песнями восьмидесятых, на прилавке высились синие весы, а за ними – монументальная женщина в белом чепце и фартуке. Взгляд её был привычно подозрительным.

– Добрый день. Уютно у вас тут.

– Что-то зачастили городские проверки, – буркнула продавщица, воинственно упирая кулаки в массивные бока. – У вас там что, проверять больше некого?

– Я не из налоговой.

– Оно и видно. Весь такой любезный, холеный. Знаем мы вас – меняетесь чуть не каждый год. Украл, прогнали с работы, наняли такого же до следующего залета.

– Я гляжу, у вас в поселке все не слишком приветливы, – констатировал я досадный факт. Пожалуй, Пахомов оставался единственным исключением. – Даже не знаю, смогу ли я влиться в столь консервативное общество.

– Мы не только консервами торгуем, у нас и свежие продукты бывают, – возмутилась она, явно пропустив смысл слова мимо ушей. – И куда ты вливаться-то собрался? В наш поселок по доброй воле лет тридцать никто не переезжал.

– Я ваш новый патологоанатом, – признался я, изучая полки в надежде найти хоть что-то из списка.

– Батюшки! А с Бородой-то что? С Безбородовым, то есть. Только не говори, что помер или, того хуже, выгнали за пьянство! – Она нагнулась и извлекла из-под прилавка толстый гроссбух. Судя по виду, он был исписан почти до корки. – Он много чего в долг брал. У меня всё записано. Кто ж мне теперь деньги вернет?