Цитаты из книги «Убить пересмешника»

Он стал невыносимо задаваться, прямо зло брало. И ничего не признавал – только все читает или бродит где-то один. Правда, все книги по-прежнему переходили от него ко мне, но раньше он мне их давал, потому что думал – мне тоже интересно почитать, а теперь он меня учил и воспитывал! – Провалиться мне на этом месте, Джим! Ты что это о себе воображаешь? – Ну вот что, Глазастик, я тебе серьезно говорю: если будешь злить тетю, я… я тебя выдеру. Тут я взорвалась: – Ах ты, чертов Мофродит, да я тебе голову оторву! Джим сидел на кровати, так что я с легкостью ухватила его за вихор на лбу и ткнула кулаком в зубы. Он хлопнул меня по щеке, я размахнулась левой, но тут он как двинет меня в живот – я отлетела и растянулась на полу. Я еле могла вздохнуть, но это пустяки: ведь он дрался, он дал мне сдачи! Значит, мы все-таки равны! – Ага, воображаешь, что взрослый, а сам дерешься! – завопила я и опять кинулась на него. Он все еще сидел на кровати, и у меня не было упора, я просто налетела на него и начала лупить, дергать, щипать, колотить по чем попало. Честный кулачный бой обратился в самую обыкновенную потасовку. Мы все еще дрались, когда вошел Аттикус и разнял нас. – Хватит! – сказал он. – Оба немедленно в постель! – Э-э! – сказала я: Джима посылали спать в одно время со мной. – Кто начал? – покорно и устало спросил Аттикус. – Это все Джим. Он стал меня учить. Неужели мне еще и его тоже слушаться?! Аттикус улыбнулся. – Давай уговоримся так: ты будешь слушаться Джима всегда, когда он сумеет тебя заставить. Справедливо? Тетя Александра смотрела на нас молча, но, когда они с Аттикусом вышли, из коридора донеслись ее слова: – …я же тебе говорила, вот еще пример… И после этого мы опять стали заодно.

странные, и я стала держаться от них подальше и не думала про них, пока можно было.

Но вот что чудно́ и непонятно: хоть Аттикус, по мнению Мейкомба, и плохой отец, а в законодательное собрание штата его все равно опять выбрали единогласно. Нет, видно, все люди какие-то

Мейкомбские жители никогда не говорили со мной и с Джимом о деле Тома; наверно, они говорили об этом со своими детьми, и смотрели они на это, видимо, так: мы не виноваты, что Аттикус наш отец, и поэтому, несмотря на Аттикуса, пускай дети будут к нам снисходительны. Сами дети нипочем бы до этого не додумались.

Может, и нет, а должен бы за это время сойти с ума. Мы ведь не знаем толком, что делается с людьми. Что делается в чужом доме за закрытыми дверями, какие тайны…

о Джим сказал – вся беда в том, что я девчонка, девчонки вечно воображают невесть что, поэтому их все терпеть не могут, и, если хочешь быть настоящей девчонкой, можешь убираться и играть

про то, что интересно тебе, а про то, что интересно им

Аттикус когда-то мне объяснил: если ты человек вежливый, говори с другими н

Люди в те годы двигались медленно. Разгуливали по площади, обходили одну лавку за другой, все делали с расстановкой, не торопясь. В сутках были те же двадцать четыре часа, а казалось, что больше. Никто никуда не спешил, потому что идти было некуда, покупать нечего, да и денег ни гроша, и ничто не влекло за пределы округа Мейкомб

решительно, как всегда. – Горсточка мейкомбцев из хороших семей, вот кто!