Он стал невыносимо задаваться, прямо зло брало. И ничего не признавал – только все читает или бродит где-то один. Правда, все книги по-прежнему переходили от него ко мне, но раньше он мне их давал, потому что думал – мне тоже интересно почитать, а теперь он меня учил и воспитывал!
– Провалиться мне на этом месте, Джим! Ты что это о себе воображаешь?
– Ну вот что, Глазастик, я тебе серьезно говорю: если будешь злить тетю, я… я тебя выдеру.
Тут я взорвалась:
– Ах ты, чертов Мофродит, да я тебе голову оторву!
Джим сидел на кровати, так что я с легкостью ухватила его за вихор на лбу и ткнула кулаком в зубы. Он хлопнул меня по щеке, я размахнулась левой, но тут он как двинет меня в живот – я отлетела и растянулась на полу. Я еле могла вздохнуть, но это пустяки: ведь он дрался, он дал мне сдачи! Значит, мы все-таки равны!
– Ага, воображаешь, что взрослый, а сам дерешься! – завопила я и опять кинулась на него.
Он все еще сидел на кровати, и у меня не было упора, я просто налетела на него и начала лупить, дергать, щипать, колотить по чем попало. Честный кулачный бой обратился в самую обыкновенную потасовку. Мы все еще дрались, когда вошел Аттикус и разнял нас.
– Хватит! – сказал он. – Оба немедленно в постель!
– Э-э! – сказала я: Джима посылали спать в одно время со мной.
– Кто начал? – покорно и устало спросил Аттикус.
– Это все Джим. Он стал меня учить. Неужели мне еще и его тоже слушаться?!
Аттикус улыбнулся.
– Давай уговоримся так: ты будешь слушаться Джима всегда, когда он сумеет тебя заставить. Справедливо?
Тетя Александра смотрела на нас молча, но, когда они с Аттикусом вышли, из коридора донеслись ее слова:
– …я же тебе говорила, вот еще пример…
И после этого мы опять стали заодно.