Глава 5. «Срыв»

Утро начиналось с крючка.

Шесть утра, ещё темно. Марина лежала секунду, слушая: дыхание рядом – глубокое, ровное. Серёга на месте. Проверка стала привычной, как нащупать тапки в темноте.

Встала, прошла по коридору босиком – осторожно, третья от спальни скрипит. Подняла крючок на Дашиной двери: щёлк. Открыла на ладонь. Ночник горел жёлтым, заяц на колпаке облезлый, знакомый. Даша спала – одеяло сбито к стене, нога торчит, пальцы растопырены, рот приоткрыт.

Закрыла дверь – не заперла, утро, можно.

Восемнадцать дней. Крючок ни разу не тронут. Серёга то ли перестал вставать по ночам, то ли не доходил до двери – Марина не проверяла. Камеру не ставила, муку на пороге не сыпала. Крючок держит – и хватит.

В кухне – своё, утреннее: чайник на плиту, масло на сковороду, яйца из холодильника. За окном серый октябрь, деревья голые, забор Фоминых виден насквозь. Листья облетели неделю назад, и лебеда на пустом участке через дорогу почернела от заморозков. Пахло утром – газом от конфорки, хлебом из хлебницы и чуть-чуть кошачьим от Барсикова места у двери. Сам Барсик не приходил недели три. Баба Валя говорила: «Кот как кот, ходит где хочет». Может, и так.

Серёга уже сидел за столом – одетый, куртка на стуле, от неё пахло деревом и холодом. Тёмные круги, щетина, пальцы вокруг кружки – не пил, грел руки. Поднял глаза, когда вошла.

– Яичницу?

– Угу.

Разбила два яйца, белок растёкся по маслу, зашипел. Сова на подоконнике стояла там же – косая, с одним глазом больше другого, Серёжина.

Дашка появилась: пижама с единорогами, волосы как воронье гнездо, глаза щёлочками.

– Мам… – зевнула. – Какао можно?

– Можно. Садись.

Даша забралась на стул, подтянула колени к подбородку, голову набок. Глянула на папу – тот пил чай, не поднимая глаз. На маму.

– Настя выздоровела. Можно после школы к ней?

– Посмотрим.

– Ну ма-ам.

– Я сказала – посмотрим.

Дашка надулась на секунду – привычно, не всерьёз – и начала напевать: «Три кота, три хвоста…» – переставляя куплеты, путая слова, подпрыгивая на стуле в такт. Серёга поднял голову, и лицо на секунду расслабилось – не улыбка, но размягчение, как будто что-то в нём вспомнило.

– Дашк, ты куплет перепутала.

– Не перепутала. Я так пою.

– А. Ну пой.

Марина ставила тарелки, наливала чай, подвигала хлебницу – руки на автомате, а голова считала. Не вдохи – дни. Невролог записан на третье ноября: областная поликлиника, доктор Рябов, кабинет двести четырнадцать. Серёга не знает. Попросит Лёху подвезти на «Ниве». Скажет: «Просто провериться, Серёж». Он скажет: «Мариш, я нормально». Она скажет: «Серёж» – тем голосом. И он поедет, потому что так у них работает, так работало двенадцать лет.

Серёга доел, ополоснул тарелку – раньше оставлял, теперь моет. Марина заметила, не прокомментировала. Новое – не обязательно плохое.

– Я к обеду. Подпол и стропила – завтра всё, Мариш.

– Хорошо.

Наклонился к Даше, поцеловал в макушку.

– Пока, букашка.

– Пока, пап!

Дверь хлопнула. Шаги по гравию – тяжёлые, быстрые, – калитка скрипнула, стукнула, и стало тихо.

Марина вытерла стол – горячая вода, тряпка, круговое движение. Даша допивала какао, оставив пенные усы на верхней губе.

– Даш, одевайся. Школа.

По дороге – десять минут, тот же маршрут: мимо забора бабы Вали с геранью в банках, мимо пустого участка с фундаментом и чёрной лебедой, мимо колонки на углу, которую кто-то не закрутил. Даша рассказывала: у Насти новая кукла, рука отламывается, починили скотчем, но скотч видно – «нечестная кукла». Марина слушала, держала за руку – пальцы холодные, варежки забыли, но Даша не жаловалась. Октябрь кончался, по утрам изо рта шёл пар.

У школьных ворот Даша обернулась, открыла рот – и передумала.

– Пока, мам!

Побежала. Портфель подпрыгивал, шапка сползла.

Марина повернулась и пошла к ФАПу – мимо администрации с выгоревшим флагом, мимо мокрой лавочки, на которой летом сидят бабки. Серёга доделает Головинский, завтра – всё. Перестанет ходить к тому дому, отдохнёт, отоспится. Невролог – на всякий случай. Крючок держит. Букашка на месте.

Нормально.

* * *

К обеду Серёга не вернулся. Марина позвонила в два – гудки, никто не снял. Позвонила в четыре – то же. Убрала телефон. Разогрела обед на ужин, забрала Дашу из школы, помогла с домашкой – корявые буквы, «мам, и так нормально» – и ждала.

В семь хлопнула калитка. Шаги – тяжёлые, медленные, не его обычные. Марина стояла у плиты и слышала: как стягивал ботинки – рывком, с хрустом, бросил на пол. Как куртка полетела мимо вешалки. Как половица у порога скрипнула – и вторая, и третья, – медленно, словно тело весило больше, чем должно.

Вошёл в кухню. От него пахло землёй – не деревом, не стружкой, а сырой глиной, подполом. Он работал в подполе Головинского – земляной пол, старые фундаментные камни, – и Марина сказала себе: это оттуда. Нормальный запах для нормальной работы.

Сел. Не посмотрел на Дашу за столом – та рисовала, альбом, карандаши, привычное. Не посмотрел на Марину. Сел и упёрся взглядом в стену. Руки на столе – неподвижные, тяжёлые, ладонями вниз. Свет от лампы падал сверху, и тени под глазами стали чёрными.

– Серёж, картошка с тушёнкой. Будешь?

– Угу.

Положила тарелку. Он ел медленно – ложка двигалась, хлеб не трогал, глаза не поднимал. Даша подняла голову от рисунка:

– Пап, смотри. Нарисовала.

Протянула альбом. Серёга не повернулся.

– Пап.

– Потом, Даш.

Коротко, ровно, без тепла. Даша положила альбом. Марина видела: губа дрогнула, но не заплакала. Смолчала. Тоже привыкает.

Марина села напротив, ела, не чувствуя вкуса. Смотрела: Серёжины руки на столе, пальцы стиснуты вокруг ложки, костяшки белые. Челюсть сжата – бугры жевательных мышц под кожей. Глаза открытые, но далёкие, как тогда ночью – как будто смотрит не наружу, а внутрь.

Фельдшерский автомат: зрачки равные, координация сохранена, речь короткая, но связная. В пределах.

Марина положила ложку. Помолчала. Невролог – через десять дней, можно ждать. Или – сказать сейчас, пока он за столом, пока слушает. Пока она ещё верит, что это поможет.

– Серёж, я записала тебя к неврологу. Третьего, в область. Просто провериться.

Серёга перестал есть. Ложка замерла. Поднял глаза – медленно, как будто голова тяжелее обычного.

– Не надо мне врачей.

Без «Мариш». Без интонации. Фраза как камень.

– Серёж, ты не спишь нормально уже месяц.

– Нормально я сплю.

– Ты ходил ночью. Стоял у Дашиной кровати. Утром не помнил.

Даша подняла голову. Смотрела – от мамы к папе, от папы к маме.

– Марина.

Не «Мариш». Марина. За двенадцать лет – ни разу так. Голос его, но что-то под ним, на полтона ниже, как второе дно. Или показалось.

– Сказал – не надо.

Пауза. Тишина – тугая, набухшая.

Даша потянулась за стаканом – сок, яблочный, налитый до половины. Локоть задел край.

Стакан упал. Сок – по столу, по рисунку, по клеёнке, на пол. Маленькая яблочная лужа.

И Серёга взорвался.

Не закричал – рявкнул. Утробно, всем горлом. Звук, которого из этого человека быть не могло, – низкий, рваный, на весь дом. Рука – правая, та, что резала по дереву и строила и держала – смахнула кружку со стола.

Коричневая. С отбитой ручкой. Десять лет на этом столе.

Кружка пролетела через кухню и ударила в стену рядом с холодильником.

Удар. Хруст. Осколки по полу – мелко, дробно, как горох.

Потом – ничего.

Марина стояла у плиты, пальцы на краю столешницы. Даша за столом – рот открыт, глаза круглые, сок капал с клеёнки на колготки. Не плакала. Не дышала.

Серёга стоял – когда встал? – стул опрокинут, руки вдоль тела. И лицо – секунду, одну секунду – чужое. Гладкое, пустое, без выражения. То самое, из ночной кухни.

Моргнул. Лицо стало его – белое, перекошенное.

– Даш…

Даша издала звук – тихий, мокрый, горловой. Не плач. Скулёж.

Серёга шагнул к ней, протянул руку – и Даша отпрянула. Вжалась в спинку стула.

Он замер. Рука в воздухе.

– Дашка… Прости. Я не знаю, что… Я не…

Голос – ломкий, севший. Его голос.

Марина разжала пальцы. Шаг от плиты. Ещё один. К стене – наклонилась, подняла самый крупный осколок: снаружи коричневая глазурь, изнутри белый. Положила на стол. Взяла совок, смела – мелкие хрустели под тапками. Тряпкой по стене: пятно, тёмное – чай и глина, впиталось. Не оттереть.

– Серёж, сядь.

Он сел – не на стул, на пол, у стены. Даша на стуле, глаза полные – и хлынуло. Тихо, навзрыд, давясь, кулачками по глазам.

Серёга – на коленях к ней. Дашка – к нему, потому что семь лет, и когда страшно – к папе, даже если папа только что был страшным. Уткнулась в шею. Он обнял – руки дрожали, мелкая дрожь, пальцы ходуном – и прижал, и сидел на полу кухни, рядом с мокрой лужей от сока.

Марина стояла с тряпкой.

Фельдшер внутри: зрачки вернулись, дистальный тремор, постадреналиновый, пройдёт через десять минут. Цвет лица – бледный, вазоконстрикция. Норма для стресса.

Тремор пройдёт. Пятно – нет.

– Дашк, – сказала, и голос вышел ровный, фельдшерский, для чужих. – Пойдём, ты вся в соке.

Взяла за руку. Серёгины руки разжались, Даша пошла – заплаканная, оглядываясь.

В ванной: открыла кран, подставила Дашину руку под воду. Сок стекал с пальцев – жёлтый, липкий. Даша смотрела в зеркало, и в зеркале смотрела мама – спокойная, собранная, как на работе.

– Папа устал с работы. Бывает. Ничего страшного.

Руки ровные. Голос ровный. Слова – те самые. Марина слышала их сто раз: от Люды Гуляевой через забор, от пациенток с синяками, от матерей, которые приводили детей с испуганными глазами. «Устал. Бывает. Ничего.» И каждый раз Марина кивала, и записывала «ушиб мягких тканей», и ненавидела себя за то, что не спрашивает дальше.

Теперь – она. Те самые слова, тот самый голос, та самая ровная ложь.

Дашу – в пижаму, в комнату. Марина читала «Буратино», третью главу, ту, где нос в огонь. Даша не смеялась, как обычно. Лежала тихо, глядя в потолок. Ночник горел жёлтым, заяц на колпаке, знакомый.

Серёга стоял в дверях. Руки вдоль тела.

– Спокойной ночи, Дашк.

– Спокойной ночи.

Тихо. Пробел, где должно быть слово. Ни он, ни она не сказали.

Марина вышла. Подняла крючок. Щёлк.

В кухне Серёга сидел за столом, голова в ладонях. Марина села напротив.

– Мариш. – Поднял голову. Глаза влажные, красные. Его. – Я не помню. Она разлила, и я… как будто включилось что-то. Как будто не я.

– Ты устал. Головинский, нервы. Бывает.

– Мариш, я чуть в Дашу…

– Не чуть. В стену. – Помолчала. – Серёж, к неврологу поедешь? Третьего.

Он опустил голову. Уставился на руки – долго, будто впервые. Перевернул ладонями вверх: мозоли, порезы, стружка под ногтями. Руки, которые режут дерево и рисуют зайцев и держат дочь. Руки, которые кинули кружку через кухню.

– Мне нормально. Не надо врачей.

Тихо, глухо. Рот уже не двигался, а звук ещё длился – долю секунды, не больше.

Или показалось.

– Серёж. Ты кинул кружку. Рядом с Дашей. Ей семь лет.

Молчал. Долго – десять секунд, двадцать. Марина считала, потому что фельдшер, потому что если не считать – тогда что.

– Ладно.

Ладно. Как сдача. Как «и так сойдёт». Его вечное, привычное, после которого ничего не менялось – проводка на изоленте, халтура вместо работы, «завтра починю, Мариш». Только теперь ладно значило другое.

Серёга встал, ушёл в спальню. Лёг. Через минуту – дыхание, глубокое, ровное. Как выключили.

Марина вытерла стол ещё раз – чистый, но руки двигались сами. Глянула на стену: пятно – тёмное, неровное, подсохшее. На столе лежал Дашкин рисунок – три фигурки, держатся за руки, дерево, солнце. Заляпанный яблочным соком, бумага набухла.

* * *

Утром Серёга лежал лицом к стене. Дышал глубоко, тихо. Марина оделась, не включая свет. Вышла, закрыла дверь.

Дашу собирала молча. Даша молча ела кашу, молча надела куртку, молча завязала шнурки – криво, но сама, не попросила. У порога остановилась – закрытая дверь спальни.

– Мам, а папа?

– Спит. Устал вчера.

– А.

Пошли. По дороге Даша не рассказывала про Настю, не пела, не подпрыгивала. Держала Маринину руку крепче обычного – пальцы мелкие, цепкие, тёплые через варежку – и молчала. Вчера в это время она пела «Три кота», путая куплеты. Сегодня – тишина, только шаги по мокрому гравию и откуда-то с Советской мотор «газели». Небо низкое, серое, октябрьское. Дым из трубы бабы Вали тянул вбок, к лесу. Обычные звуки, обычное утро – и дочь, которая разучилась болтать за одну ночь.

У школы Даша остановилась. Не побежала сразу – стояла, держа Маринину руку, и смотрела на дверь.

– Даш, иди. Опоздаешь.

– Мам… – Снизу вверх. Глаза – серьёзные, взрослые, не семилетние. – А папа больше не будет?

– Не будет. Он устал. Бывает.

Даша кивнула – маленькой, рассудительной головой, как будто записала.

– Пока, мам.

Пошла. Не побежала – пошла, придерживая портфель двумя руками. Не обернулась.

ФАП. Кабинет, хлорка, кушетка, холодильник с вакцинами. Знакомое, рабочее, надёжное. Здесь Марина на месте: здесь руки помнят, голова работает, и можно не думать про кружку, про стену, про голос с чужим дном.

Баба Зоя – к девяти, давление сто восемьдесят. «Помру, Марина Сергеевна.» «Не помрёте, Зоя Николаевна. Таблетку пейте и зятю привет.» Потом – мать с ребёнком: ангина, горло красное, направление в район. «А здесь нельзя?» «Нельзя. Мне его горло смотреть нечем. Езжайте.» Между пациентами – тишина кабинета, чай в кружке с надписью «Лучший фельдшер» – Дашкин подарок, буквы наклеены криво. Марина держала её обеими руками и не пила.

В обед заглянула Оксана – с почты, как обычно. Принесла конверт с прививочным планом, села на кушетку, поджала ноги.

– Мариш, ты бледная чего-то. – Помолчала, наклонила голову. – Серёга опять? Лёшка говорит, он чудной какой-то.

– Устал. Головинский доделывает, нервы.

– А, ну да. Мужики после стройки все такие… Мариш, а ты-то нормально?

– Нормально, Ксюш. Устала просто.

Оксана ушла. Дверь закрылась.

«Нормально. Устала.» Первые слова, которые были ложью – не полуправдой, не уклонением, а ложью. Марина знала, пока говорила. Проглотила, как таблетку, – «нормально» – и запила чаем, которого не чувствовала.

Потом сидела за столом и смотрела на прививочный план, пока буквы не расплылись.

Не позвонила маме. Что сказать? «Мам, Серёжа кинул кружку в стену. Рядом с Дашей.» Мама скажет: «Приезжай». И тогда – что? Забрать дочь, уехать, признать. Признать – что? Что муж болен? Что муж изменился? Что Марина, которая всегда справлялась, – не справляется?

Невролог. Третье ноября. Рябов, двести четырнадцать. У неё план.

У неё всегда план.

Вечер прошёл тихо. Серёга вышел к ужину – сел, положил себе, ел медленно, не поднимая глаз. Даша сидела напротив и тоже ела молча – каша, хлеб, чай. Ложки стучали о тарелки, холодильник гудел, часы на стене тикали. Звуки, которые раньше тонули в разговоре, – теперь заполняли кухню целиком.

Серёга глянул на стену – туда, где пятно. Отвёл глаза.

Укладывали Дашу порознь. Серёга зашёл на минуту, сказал «спокойной ночи». Даша ответила. Букашки не было – ни он, ни она, как будто слово стёрлось из языка, как будто никогда и не было никакой букашки.

Крючок – щёлк.

Ночью Марина сидела на кухне.

Ноутбук – старый, Серёгин, медленный. Экран светил синим в темноту, и кухня стала чужой – плоской, с тенями, которые двигались от каждого движения головы. Пятно на стене – в синем свете казалось чёрным.

Набрала: «агрессия у мужчин причины».

Страницы грузились медленно – интернет в Сосновке еле тянул, полоска ползла, замирала, ползла снова. Опухоль лобной доли: расторможенность, импульсивность, вспышки ярости, изменения личности. Марина читала и узнавала – каждый пункт, один к одному. Нарушения сна. Потеря аппетита. Снижение эмпатии. Знакомая клиническая картина, только пациент – через стену, на их кровати.

Перешла на форум: жена описывала мужа – «как подменили, другой человек, я его не узнаю». Год назад, Воронеж. Оказалось – менингиома, доброкачественная, удалили, восстановился. Марина закрыла вкладку. Слишком близко – и слишком похоже на надежду.

Отравление свинцом: старые дома, краска до восьмидесятого года, трубы. Головинский дом – сороковые? Пятидесятые? Свинцовые белила на стенах, старая краска крошится при разборке, дышит этим неделями. Проверить можно – анализ крови, направление из ФАПа. Завтра напишет.

Дальше: дебют шизофрении – поздний, но бывает. Биполярное расстройство. Эндокринология: щитовидная, тестостерон.

Знакомые слова, фельдшерские. Отсеять шум, найти конкретное. Каждому симптому – причина, каждой причине – врач, каждому врачу – кабинет.

Открыла блокнот – в клетку, из пачки для ФАПа. Написала:

1. Невролог – Рябов А.В., обл. поликлиника, каб. 214. 3/XI

2. Токсиколог – Новгород, обл. больница (узнать)

3. Психотерапевт – Ковалёв Д.Е., райцентр, по записи

Рука не дрожала. Почерк ровный, мелкий, фельдшерский. Конкретные фамилии, конкретные кабинеты. Она действует. Она контролирует.

Рядом – кружка чая. Зелёная, Дашкина запасная. Та, коричневая, с отбитой ручкой, – в мусорке, тремя кусками. Чай в зелёной остыл давно – серая плёнка, пакетик набух.

Из спальни: дыхание. Мерное. Глубокое.

Потёрла костяшку – привычно, не думая. Рука пустая. Никто не накрыл.

Закрыла ноутбук. Экран погас, и кухня стала тёмной – только жёлтая полоска от ночника, из-под Дашиной двери.

Убрала блокнот в ящик. Закрыла.

Норма.