Глава 4. «Чужое лицо»

В четверг Серёга пришёл к шести – как раньше, до задержек. Марина услышала калитку, потом ботинки в сенях – стук об пол, быстро, один, другой, – и по шагам поняла: сегодня хорошо. Были дни тяжёлые, когда он приходил молча, стаскивал куртку и садился за стол, не глядя на еду. А сегодня – шаги быстрые, дверь нараспашку, и от порога:

– Мариш, картошка есть?

– Есть.

– Жарь.

Даша сидела за столом – тетрадка, ручка, язык прикушен от старания. Буквы ползли по строчке вниз, одна крупнее другой, «о» похожа на картошку, «ш» завалилась набок.

– Ну вот. – Даша показала тетрадку. – Мам, нормально же?

Марина наклонилась. «Д» в зеркальном отражении, «ы» без палочки – но старалась, видно.

– Нормально. Карандаши доставай.

Даша просияла. Серёга уже сидел за столом, потянулся к хлебнице.

– Букашка, давай альбом. Порисуем.

Даша притащила альбом, карандаши, разложила – привычно, быстро, она знала ритуал: папа рисует контур, она раскрашивает. Или папа начинает, она продолжает – «кто смешнее», их игра. Серёжа взял карандаш, прищурился, повёл линию – и Марина, стоя у плиты, повернулась посмотреть, потому что давно этого не видела. Две недели, может больше. Он не рисовал. Приходил, ел – если ел, – садился перед телевизором или уходил на крыльцо курить. А сегодня – карандаш в руке, линия ровная, и Даша рядом, подсунулась под локоть, дышит через рот от восторга.

Марина отвернулась к плите. Масло шипело на сковороде, картошка потрескивала, пар поднимался – и плечи опустились. Впервые за две недели.

Может, прошло.

За ужином Серёга ел – нормально, по-рабочему, ложка за ложкой, хлеб отламывал крупными кусками, макал в подливу. Рассказывал немного: стены почти разобраны, остался один венец и подпол. «Ещё неделя, Мариш, и всё. Рассчитается Шабловский – и будем жить.» Марина подливала Даше компот и думала: неделя. Ещё неделя – и перестанет туда ходить. И всё станет как раньше.

Даша показала рисунок – дом, дерево, солнце, рядом три фигурки: большая, средняя, маленькая. Держатся за руки.

– Это мы. Это ты, это папа, а это я.

– Красиво, – сказала Марина.

– Папа контур рисовал.

Серёга усмехнулся, допил чай.

После ужина Марина мыла посуду, а Серёга пересел на диван, включил телевизор, и Даша залезла к нему под бок с альбомом. Рисовала, пока он переключал каналы. Рука Серёги лежала на Дашиной голове – не гладил, просто держал, и Марина видела их через дверной проём: две головы, свет от экрана, диван.

Горячая вода текла по рукам, пар в лицо, и она стояла так лишнюю минуту – просто стояла, слушая бормотание телевизора и Дашин смех.

Уложили Дашу вместе. Серёга наклонился, поцеловал в макушку.

– Спокойной ночи, Дашка-букашка.

– Спокойной ночи, пап.

Ночник горел жёлтым, заяц на колпаке облезлый, знакомый. Марина поправила одеяло, закрыла дверь.

Серёга вышел на крыльцо курить. Марина пошла за ним – не звать, просто. Он сидел на ступеньке, голова запрокинута, сигарета в зубах. Октябрь, небо чистое, звёзды – крупные, яркие, как бывает только в Сосновке, когда нет облаков и нет фонарей.

– Серёж, иди уже. Холодно.

– Посиди.

Она села рядом. Ступенька холодная через халат, но терпимо. Серёга рядом – тёплый, табачный, привычный. Тишина. Собака тявкала у Фоминых. Где-то за посёлком – машина по грунтовке, мотор затих. Звёзды.

Серёга докурил, затушил бычок.

– Пошли, Мариш.

Встали. В сенях он прошёл мимо и коснулся её поясницы – мимоходом, привычно, не думая. Давно не касался, недели две. Марина заметила. И что сегодня коснулся – тоже. Промолчала.

В спальне – быстро: зубы, лицо, лечь. Серёга отвернулся к стене, натянул одеяло. Через минуту дышал глубоко, размеренно. Не храпел – но Марина привыкла.

Закрыла глаза. Уснула быстро – впервые за две недели.

* * *

Проснулась – и не поняла от чего. Не от звука. От пустоты рядом.

Потянула руку – простыня холодная, сбитая. Вмятина на подушке, но подушка остыла давно.

Лежала, слушая. Дом молчал. За окном ветер прошёл по яблоне – ветка по стеклу, коротко, и всё. На кухне часы, если прислушаться. Щелчок батареи. Больше ничего.

Он вставал по ночам – последние недели. Марина слышала сквозь сон: шаги, скрип двери, иногда плеск воды на кухне. Проваливалась обратно, не просыпаясь до конца. Но сегодня проснулась целиком – и рядом было пусто.

Встала. Ноги на пол – ледяной, октябрь пробирался в дом через щели под плинтусами, и половик не спасал. Халат со стула, накинула, не завязывая.

Коридор. Темно. Пахло домом – деревом, пылью, чем-то тёплым, что замечаешь только ночью, когда всё остальное затихло. Марина шла босиком, ладонью по стене – обои шершавые, мелкий цветок, знакомые. Половица скрипнула – третья от спальни, та, что всегда, – и Марина замерла. Стояла, слушала. Тишина. Пошла дальше.

Дашина дверь закрыта. Под ней – полоска жёлтого от ночника. Марина приложила ладонь к двери, постояла. Тихо. Спит.

Свет на кухне не включала. С улицы через тюль – фонарь, тусклый, рыжеватый. Хватало.

Серёга сидел за столом. Спиной к ней. Руки на столе, ладонями вниз. Спина прямая.

Остановилась в проёме.

Двенадцать лет она видела эту спину – за столом, на диване, на крыльце. Серёга сутулился всегда. А сейчас – прямая, и от этого он казался выше.

– Серёж?

Негромко. Как ночью говорят – не шёпотом, но тихо.

Не обернулся.

– Серёж, ты чего?

Ничего. Не двинулся.

Прошла через кухню – босые ступни по линолеуму, каждый шаг слышно. На столе перед ним стакан. Пустой.

Встала сбоку. Наклонилась. Глаза открыты. Смотрит в стену напротив, не моргая.

Тронула за плечо.

Тёплый. Пахнуло табаком, кожей – обычным. Футболка, плечо под ней, знакомое. И он повернулся.

Медленно. Голова, потом шея, и глаза нашли её лицо.

Его лицо. Его нос, щетина, родинка над бровью. Всё на месте. Но Марина – на секунду, может меньше – не узнала человека, который на неё смотрел.

Отдёрнула руку.

Серёга моргнул. Глаза – его, живые, сонные, мутные.

– А? – Потёр лицо ладонью. – Мариш, ты чего встала?

– Ты чего в темноте сидишь?

– Не спится. – Голос хриплый, обычный. – Воды хотел попить.

Встал, потянулся – хрустнуло в шее. Прошёл мимо, задел плечом – большой, тёплый, сонный.

– Пошли спать, Мариш. Холодно.

Ушёл. Шаги по коридору, скрип пружин – лёг.

Стояла на кухне. Одна.

Фонарь за окном горел ровно, тюль шевелилась от сквозняка, и тень на стене двигалась – медленно, как дыхание. Холодильник загудел, и Марина выдохнула. Не заметила, что задерживала.

Стакан на столе. Тот, что стоял перед ним. Взяла – убрать, машинально, руки сами, – и пальцы почувствовали: сухой. Провела большим пальцем по внутренней стенке. Сухой, чистый, как из шкафа. Ни капли.

Воды хотел попить.

Поставила стакан в мойку. Открыла кран – вода ударила в металл, оглушительно громко в ночной кухне, – закрыла. Упёрлась ладонями в раковину, стояла, глядя в тёмное окно. В стекле – её отражение: растрёпанная, бледная, тёмные круги, отпечаток подушки на щеке. Отвернулась.

Потёрла костяшку большого пальца – левой рукой, не замечая.

Фонарь. Тени. Полутьма. Будишь человека ночью – конечно, лицо другое. Секунду не узнаёшь – физиология. Она сама сейчас в окне себя не сразу узнала.

Нормально.

Вернулась в спальню. Легла. Серёга лежал лицом к стене, дышал ровно. Тёплый. Рядом.

Закрыла глаза.

Не заснула.

* * *

Утром – каша, чай, бутерброды. Марина двигалась на автомате: чайник, крупа, масло, ложка – тело знало порядок, голова могла не участвовать. И не участвовала. Стояла у плиты и смотрела, как пузырится молоко, и пузыри лопались мелко, часто, и ей казалось, что она слышит каждый.

Серёга ел. Не жадно, как вчера, но ел – хлеб, масло, колбаса, чай с двумя сахарами. Хмурый, невыспавшийся, но обычный. Ложка звякнула о стакан – размешал, отпил. Обычное утро.

Даша ковыряла кашу.

– Мам, я не хочу с комочками.

– Ешь.

– А без комочков можно?

– Даша. Ешь.

Даша вздохнула – тяжело, по-взрослому, – и стала есть. Потом, глядя в тарелку:

– Пап, а ты ночью у меня стоял.

Марина поставила чайник на плиту. Аккуратно. Не повернулась.

– Долго-долго стоял. Я проснулась, а ты у кровати. Я говорю «пап», а ты не отвечаешь. Потом я уснула опять.

Тихо. Серёга перестал жевать.

– Когда? – спросила Марина. Голос ровный – фельдшерский голос, которым спрашивала: «Где болит? Давно? Температуру мерили?»

– Ночью. Не знаю когда. Темно было.

– Даш, я не заходил к тебе. – Серёга. – Я пить вставал. На кухню.

– Заходил. – Без обиды, без спора. Факт. Доела кашу, отодвинула тарелку. – Мам, компот хочу.

Марина налила компот. Руки двигались сами: стакан, половник, стакан на стол. Голова считала: она нашла Серёгу на кухне. Даша говорит – стоял у кровати. Значит, сначала зашёл к Даше, потом – на кухню. И не помнит ни того, ни другого.

Серёга глянул на Марину. Марина – на него. Он не понимал. По лицу видно: не притворялся, не отнекивался – правда не помнил.

Даша убежала за портфелем. Серёга допил чай, поставил стакан.

– Сомнамбулизм, – сказала Марина тихо. – Лунатизм. Бывает от усталости.

– Я не лунатик, Марин.

– А как объяснишь? Ты сидел на кухне в темноте, глаза открытые. Я тебя окликнула – не слышал. И к Даше заходил – не помнишь.

Серёга помолчал. Потёр затылок.

– Устал, наверно. Не помню ничего.

– Вот и я говорю – устал. Людям снотворное назначают.

– Не надо мне снотворное.

Встал, забрал тарелку, поставил в мойку – и Марина знала: разговор окончен.

Промолчала.

По дороге в школу Даша рассказывала про Полину, про наклейки с котиками – рыжий самый лучший, а Настя говорит серый, но серый скучный, правда, мам?

– Правда.

– А ещё Полина говорит…

– Угу.

Утро серое, низкое – октябрьское, без солнца, без дождя. Дым из труб шёл вбок, не поднимаясь. Пахло печным – кто-то уже топил, рано в этом году. Под ногами гравий, лужи с тонким ледком по краям, Даша наступала на них специально – хруст, хруст, – а Марина шла рядом и старалась не думать. Получалось плохо. У поворота встретилась женщина в телогрейке – кивнула, Марина кивнула в ответ, не остановились.

– Мам, ты не слушаешь.

– Слушаю.

– Не-а. Я три раза сказала про Настю.

– Извини, Даш. Задумалась.

Даша посмотрела снизу – быстро, проверяя, – и не стала повторять. Шла молча, держась за руку. Ледок хрустел под ботинками.

У школы Марина присела на корточки, поправила шапку, поцеловала в макушку – пахло яблочным шампунем, вчерашним, еле уловимым.

– Давай, Дашка. Учись.

– Мам, а с папой нормально всё?

Марина посмотрела на дочь. Семь лет, круглое лицо, глаза серые, серьёзные – ждёт.

– Нормально. Беги.

Побежала – портфель подпрыгивал, шапка сползла набок. Марина стояла у ворот, пока не скрылась за дверью.

На работе, в перерыве, полезла в интернет: «сомнамбулизм у взрослых». Ходят во сне, утром не помнят – знакомое, из медучилища. Стресс, недосып, переутомление. Невролог.

Закрыла вкладку. Невролог – в области, час на маршрутке. Серёга не поедет. «Не надо мне снотворное» – и это «не надо», его обычное, на всё, что связано с врачами. Ладно. Сама разберётся.

* * *

Крючок нашла в жестянке – в сенях, на полке, где Серёга хранил гвозди, шурупы, петли, уголки и всё, что «когда-нибудь пригодится». Копалась долго, пальцы в пыли и ржавчине. Оконный, латунный, с двумя отверстиями. Шурупы подобрала мелкие, для дерева. Отвёртку – крестовую, короткую.

Прикручивала снаружи Дашиной двери, пока та плескалась в ванной. Петлю – на косяк: шуруп пошёл туго, дерево старое, сухое, крошилось под остриём. Марина давила, провернула – раз, другой, – вошёл. Крючок – на дверь. Тоже туго, тоже с усилием, ладонь горела от ребристой ручки отвёртки.

Провернула. Вошёл. Тихо, плотно.

Сомнамбулам нельзя выходить. Так было написано: запереть двери, убрать острые предметы, не будить. Стандартная рекомендация.

Если Серёга встанет ночью – не зайдёт. Даша будет спать за закрытой дверью. Никто не будет стоять у кровати.

Подняла крючок, опустила. Щёлк. Подняла, опустила. Щёлк. Работает.

Из ванной – плеск, Даша пела что-то из мультика, неразборчиво, весело.

Убрала отвёртку. Стояла, глядя на крючок – маленький, латунный, блестящий на старом дереве.

Стандартная рекомендация.

Серёга лёг рано – в девять, может раньше. «Устал.» Отвернулся к стене, натянул одеяло.

Легла рядом. Потолок, трещина, темнота.

Дыхание ровное, глубокое. Не храпел.

Фельдшерский автомат включился сам: считать. Пульс, дыхание, давление – включается, как мигание, не выключишь. Норма для взрослого – двенадцать-двадцать вдохов в минуту. Серёга здоровый мужик, тридцать пять, курит – значит ближе к верхней границе.

Минута. Двенадцать.

Нормально.

Ещё минута. Одиннадцать.

Нижняя граница. Бывает – во сне замедляется.

Ещё минута.

Десять.

Ниже нормы. Или она неточно считает – без секундомера, в темноте, по ощущению. Минута – это долго. Может, сорок пять секунд. Может, семьдесят.

Начала заново.

Вдох. Пауза. Выдох. Вдох…

Пауза. Длинная – или нормальная? В темноте время тянется. Веки тяжёлые, слипаются. Весь день: ФАП, школа, ужин, посуда, крючок, шуруп, латунь.

Вдох…

Глаза закрылись. Марина дёрнулась, вынырнула – и потеряла счёт. Сколько? Девять? Восемь? Или она уже считала не вдохи, а собственные моргания.