Глава 3. «Первые тени»

Серёга ушёл рано – в семь, ещё до того, как Даша встала. Марина разливала кашу, когда он уже натягивал ботинки в сенях, запихивая шнурки внутрь вместо того, чтобы завязать, – как всегда.

– Обед возьмёшь?

– Не, быстро обернусь.

Дверь хлопнула, калитка скрипнула, и шаги по гравию – быстрые, бодрые – стали удаляться. Марина стояла у окна с чашкой и смотрела, как он шагает по Лесной в сторону края посёлка, сумка с инструментом через плечо. Серёга в хорошем настроении всегда ходил быстро, размахивая свободной рукой. Свернул на грунтовку за последними домами и пропал за берёзами.

К обеду не вернулся. Пришёл к шести – грязный, в штукатурке и рыжей пыли, волосы слиплись, ботинки по щиколотку в глине. Но лицо – знакомое: довольное, усталое, рабочее.

– Ну что? – спросила, не оборачиваясь от плиты.

– Развалюха, Мариш. Крыша – считай нету, стропила сгнили, я одно тронул – рассыпалось. Пол в кухне провалился. Подпол – болото.

– А Михалыч?

– Заехал. Повертелся час, заглянул в подпол, сказал «ну его, Серёг» и уехал. Спина, говорит.

– Спина у него всегда, когда далеко ехать.

Серёга хмыкнул, стянул ботинки у порога и прошёл на кухню в носках. Даша уже сидела за столом – тетрадка, карандаш зажат в кулаке, буквы корявые, но старательные. Подняла голову.

– Папа!

Серёга наклонился, чмокнул в макушку.

– Рисуешь?

– Пишу. Домашка.

– Одно и то же, букашка.

За ужином он рассказывал – без порядка, как всегда, перескакивая с одного на другое. Забор разобрал наполовину, штакетник рассыпался в руках, гвозди проржавели насквозь. Внутри воняет – плесень, мыши, что-то сдохло под полом. Стены ещё крепкие, бревно хорошее, только нижний венец сгнил. «Бревно – лиственница, Мариш, между прочим. Стоит лет семьдесят, и ничего ей.» С мужиками договорился – на выходных соберутся, заберут что на дрова, что в хозяйство. «Шабловскому-то на помойку всё равно, а мы – безотходное производство, так сказать.» Ирина наличники просила – давно, он откладывал, а тут лиственница сама в руки идёт. Марина слушала, подливая Дашке компот и убирая хлебные крошки с её стороны стола.

Следующие дни шли так же. Серёга уходил рано, возвращался к шести, грязный и голодный. Снял крышу, разобрал стропила, начал стены. Рассказывал за ужином всё меньше – работа однообразная: ломай, выноси, складывай, – но настроение не портилось: руки заняты, голова не думает лишнего. По вечерам курил на крыльце, гладил Дашку по голове, когда та прибегала показать рисунок. Обычная неделя. Марина привыкла к новому ритму быстро – она всегда быстро привыкала.

В среду зашла в «Берёзку» после работы. Нина Павловна стояла за прилавком – по лицу видно, что ждала кого-нибудь для разговора уже давно.

– Серёжа-то на Головина?

Марина кивнула.

– Ох. Дом-то страшный. Я когда мимо ходила ещё, помнишь, тропинка по дороге была? Так я обходила, там ведь собаки потом бродячие завелись, и крыша-то уже тогда…

– Нина Павловна, масло есть?

– Есть, двести восемьдесят. Так вот, Головин-то – помнишь? Мужик нормальный был, нормальный, а потом…

Марина взяла хлеб, масло, расплатилась. Нина Павловна продолжала – про Головина, как пил, как жена ушла, как нашли. Марина слушала столько, сколько требовала вежливость, кивнула, сказала «ладно, побегу» и вышла. Колокольчик звякнул за спиной.

Не то чтобы история Головина пугала – история как история. Мужик спился. В Сосновке не новость и не редкость: Петрович пьёт, Гуляев пьёт, Сашка Блинов на Октябрьской три года назад допился до белой горячки, увозили на «скорой». Головин просто не дожил. Бывает.

Дома Серёга уже вернулся – ботинки стояли в сенях. Марина проходила мимо и остановилась, сама не зная зачем. Наклонилась. Пахло землёй – не грязью, не глиной с участка, а чем-то другим: сырой, тёмной землёй, как из глубокого подпола. Она привыкла к запаху стружки на Серёгиных ботинках, к пыли и пропотевшей ткани – это было всегда. Но земля – это было новое. Марина выпрямилась и прошла на кухню. Подпол же там затоплен, он говорил. Лазил, наверное.

В пятницу вечером Даша позвала с крыльца:

– Мам, а Барсик придёт?

Марина вышла. Крыльцо было пустое – ни кота, ни следа.

– Может, у бабы Вали сидит. Холодно ему.

– А раньше он всегда приходил.

– Коты – они такие, Даш. Ходят где хотят.

Даша посмотрела на пустое крыльцо, потом на маму, потом ушла в дом. Марина постояла ещё секунду. Октябрь – темнело рано, и двор уже лежал в сумерках, только окна светились жёлтым. Тихо. Нормально. Просто кот не пришёл.

* * *

Со второй недели Серёга стал задерживаться – на час, иногда полтора. Возвращался к семи вместо шести, а в среду пришёл к половине восьмого, когда Даша уже поужинала и сидела в комнате с красками. Марина не спрашивала – работа есть работа, разборка дело медленное, особенно в одиночку. Серёга говорил, что стены пошли тяжелее: нижние венцы сгнили, разобрал быстро, а верхние – та самая лиственница, крепкие, выламывать приходится по одному.

Только ел он странно. Садился, брал тарелку, начинал – но через пять минут ложка замирала, он отодвигал тарелку и двигал остальное Дашке: «Ешь, букашка, а то не вырастешь.» Даша не отказывалась. Марина молчала. Устал, на воздухе целый день, тяжёлая физическая работа – от усталости аппетит пропадает, она знала это и как фельдшер, и как жена.

Спал плохо. Ворочался, сбивал одеяло, бормотал что-то – не слова, а обрывки, будто пытался сказать и не мог. Раньше засыпал как убитый – отвернулся к стене, натянул одеяло, захрапел, и до утра. В понедельник ночью Марина проснулась от того, что он дёрнулся – резко, всем телом, будто оттолкнул что-то. Лежала в темноте, слушая, как дышит: неровно, рвано, потом глубоко – и снова рвано. Затих надолго – слишком надолго, и она протянула руку, тронула плечо. Тут. Тёплый. Спит.

В среду вечером она достала тонометр.

– Давай руку.

– Мариш, ну чего ты.

– Руку.

Сто двадцать на семьдесят пять. Пульс – шестьдесят восемь. Лоб – прохладный. Всё в норме. Марина убрала тонометр и села напротив.

– Спишь плохо.

– Нормально сплю.

– Серёж, ты ворочаешься полночи. И бормочешь.

Он пожал плечами – привычное «отстань, не сейчас».

– Устал. Там тяжёлая работа, Мариш. Брёвна таскать – не наличники строгать.

– Валерьянки попей.

– Я тебе что, бабка?

Марина не стала спорить. Налила чай, поставила перед ним. Серёга обхватил кружку ладонями – пальцы грязные, ногти тёмные, ссадина на большом. Рабочие руки. Обычные руки.

В четверг утром, за завтраком, Даша сказала – спокойно, между ложками каши, как про погоду:

– Пап, а ты чего ночью ходил?

Серёга поднял голову от кружки.

– Не ходил.

– Ходил. Я слышала. По коридору, туда-сюда.

– Приснилось тебе, букашка.

– Не приснилось. Я писать вставала и слышала. Шаги. Долго, туда-сюда, туда-сюда.

Серёга глянул на Марину. Марина – на него. Он пожал плечами.

– Может, в туалет ходил. Не помню.

– Даш, ешь кашу.

Даша замолчала и взялась за ложку. Серёга допил чай, встал, вышел – хлопнул дверью чуть громче обычного. Или Марина придумала.

Лунатизм. В медучилище проходили: сомнамбулизм, чаще у детей и подростков, но бывает и у взрослых при стрессе и физическом переутомлении. Ничего страшного. Следить, чтобы не ушибся, не будить резко. Марина вымыла посуду, заплела Дашке косичку и повела в школу.

По дороге Даша рассказывала – быстро, захлёбываясь, перескакивая, – что Настя поссорилась с Лёшей Коньковым, потому что Лёша сказал, что Настины рисунки некрасивые, а Настя заплакала, а потом Лёша извинился, но Настя всё равно с ним не разговаривает, и теперь весь класс разделился, и это катастрофа, мам, катастрофа. Марина слушала, кивала, говорила «помирятся» – и думала про Серёгу. Про то, как он сидел за столом, когда Даша сказала про шаги. Не удивился. Не испугался. Пожал плечами. Как будто вопрос до него не дошёл.

На ФАПе день тянулся как обычно – баба Зоя с давлением, дед Колчин за рецептом на сердечные, школьник с разбитым коленом, Оксана звонила: Полинка кашляет, послушаешь после обеда? Между пациентами Марина сидела за столом, заполняя карточки, и поймала себя на том, что перечитывает одну и ту же строку третий раз. Большой палец тёр костяшку указательного – она убрала руки под стол. Раньше такого не бывало: руки писали, голова считала, всё работало на автомате. Сегодня голова была дома, на Лесной, где Серёга ворочается по ночам и ходит по коридору, не помня об этом утром.

Вечером в сенях опять стоял запах – тот же, земляной, тяжёлый. Не от ботинок – те стояли на коврике у порога, – а из воздуха, будто пропитал стены. Марина открыла дверь, впустила холод с улицы. Подождала. Запах ушёл – или она перестала замечать.

Лампочка в коридоре мигнула – раз, другой, третий – и загорелась. Больше не мигала. Проводка. Дом старый, Серёга менял частично, но не всю. Надо бы Петровича позвать, пока трезвый.

Перед сном потянулась к телефону проверить будильник и увидела, что батарея на девяти процентах. Утром ставила на зарядку, к восьми было полностью – семьдесят с лишним. Весь день лежал в кармане, не звонила, не открывала. Телефон, конечно, старый, три года, батарея уже не та. Поставила на зарядку, выключила свет и легла. Серёга рядом дышал ровно, глубоко – не ворочался, не бормотал. Но и не храпел. Может, прошло.

* * *

В субботу ночью Марина проснулась от звука – тихого шипения, как будто кто-то приложил ухо к раковине. Лежала, слушая, пока не поняла: шипение шло из большой комнаты. Телевизор.

Встала тихо, чтобы не разбудить Серёгу, прошла по коридору. Экран светился серой рябью – статика, белый шум, свет мерцал по стенам и потолку. Пульт лежал на подлокотнике дивана, где оставили вечером. Марина нажала кнопку – экран погас, и тишина вернулась, как вода, заполнившая пустое место. Телевизор старый, Серёга покупал на вторичке лет пять назад, мог сам включиться от скачка напряжения – бывало и раньше, правда, Марина не могла вспомнить когда. Стояла в темноте, слушая дом: холодильник гудел, батарея булькнула и затихла. Вернулась в спальню. Серёга лежал на том же боку, не пошевелившись.

Утром – обычная суббота. Каша, Даша с рисунками, Серёга ушёл в мастерскую – не на Головина, выходной. Стругал что-то, Марина не заглядывала. Постирала, развесила в сенях – на улице накрапывал дождь, холодный, мелкий, октябрьский.

Вечером уложила Дашу, как всегда: пижама, зубы, ночник – жёлтый, с облезлым зайцем на колпаке, Даша без него не засыпала. Серёга зашёл, поцеловал в макушку: «Спокойной ночи, букашка.» Марина проверила – входная дверь закрыта, защёлка щёлкнула. Всё как обычно.

Утром дверь была открыта.

Не настежь – приоткрыта, сантиметров на двадцать, будто кто-то толкнул изнутри и она остановилась на полпути. Ночник горел. Даша спала, свернувшись клубком, одеяло сбито к ногам. Марина стояла в коридоре, глядя на дверь, и вспоминала: закрывала – точно закрывала, потому что из коридора дуло и Даша мёрзла. Защёлка щёлкнула – она слышала. Замка не было, просто ручка, которая фиксировалась поворотом. Могла не довернуть до конца? И от сквозняка – хотя какой сквозняк, окна закрыты, люк закрыт…

Марина закрыла дверь, довернула ручку, подёргала. Держит. Пошла ставить чайник.

Потом было зеркало. Во вторник или в среду – потом она не могла вспомнить точно – Марина зашла в ванную утром, ещё до душа, и увидела на зеркале конденсат. Мелкие капли, тонким слоем, как бывает после горячей воды. Только горячую воду никто не включал: Марина встала первой, Серёга ещё спал, Даша тоже. Потрогала стекло – холодное. Не тёплое, как от пара, а холодное, как оконное стекло, когда на улице мороз, а в доме тепло. Только на улице было пять градусов, не мороз, и батарея в ванной работала исправно.

Марина протёрла зеркало полотенцем и приняла душ. Больше не думала – конденсат, разница температур, влажность. Физика.

В четверг утром два Дашиных рисунка лежали на полу у холодильника. Магниты – на месте, на дверце, точно там, где висели. Бумага – внизу, лицевой стороной вниз, будто кто-то аккуратно вытянул листы, не сдвинув магнитов. Марина подняла, повесила обратно. Магниты держали крепко – она подёргала, потянула. Сквозняк? Люк закрыт, окна закрыты. Она обошла кухню, проверила – нигде не дует.

– Мам, а чего мои рисунки на полу были?

Даша стояла в дверях, в пижаме, одна косичка расплелась.

– Упали ночью, наверное.

– А чего упали? Они на магнитиках.

– Даш, бывает. Садись, каша стынет.

Даша села и ела молча, поглядывая на холодильник, где рисунки висели как обычно, на своих местах. Марина стояла у плиты спиной к холодильнику и не оборачивалась. Потому что если обернуться и посмотреть, придётся объяснить себе, как бумага выскальзывает из-под магнитов, которые её держат. А объяснения не было. И Марина была фельдшер, а не бабка, чтобы от каждого упавшего листка креститься.

* * *

В пятницу Серёга пришёл в восемь. Марина уже уложила Дашу – не дождалась: девятый час, завтра в школу.

– Серёж, девятый час.

– Знаю. Задержался.

Стоял в сенях, в куртке, и смотрел на неё – не сердито, не виновато, а как-то мимо, будто думал о другом. Потом стянул куртку, повесил на крючок и прошёл на кухню. Не коснулся – ни руки, ни плеча, ни поясницы. Раньше, проходя мимо, он почти всегда касался – мимоходом, привычно, не думая. Сегодня – мимо.

Марина разогрела ужин. Серёга сел, взял ложку, покрутил в пальцах и положил обратно.

– Не голодный.

– Серёж, ты третий день нормально не ешь.

– Ем. На объекте перекусил.

– Чем ты там перекусил? Бутерброды не берёшь.

Не ответил. Пил чай, глядя в стол. Потом встал, сказал «пойду покурю» и вышел на крыльцо. Марина убрала его тарелку – полную, нетронутую. Постояла с ней у раковины. Горячая вода лилась, пар в лицо. Вымыла. Поставила в сушку.

Перед сном зашли к Даше – вместе, как всегда. Она уже засыпала, ночник горел жёлтым, одеяло натянуто до подбородка, дыхание ровное. Серёга наклонился, поцеловал в макушку.

– Спокойной ночи, Даш.

Вышел. Марина постояла в дверях, глядя на дочь. Даша не шевельнулась – спала.

Марина закрыла дверь, довернула ручку до щелчка и прошла на кухню. На подоконнике стояла сова – Серёгина, деревянная, кривая, с одним глазом больше другого. Стояла чуть не так, как стояла раньше: повёрнута на сантиметр, может на два, чуть левее. Как будто кто-то взял, посмотрел и поставил – почти на место, но не совсем. Марина протянула руку, поправила. Дерево было холодное.

Легла. Серёга уже спал – лицом к стене, одеяло до ушей. Не ворочался.

Марина лежала на спине, глядя в потолок. Трещина – старая, знакомая, от окна к люстре, тонкая, как волос. Она всегда засыпала, разглядывая эту трещину, и мысли рассыпались, уходя в сон.

Сегодня не рассыпались. Стояли в ряд: запах земли в сенях. Барсик, который день не приходит. Телевизор среди ночи. Дверь, которая была закрыта. Зеркало с конденсатом. Рисунки на полу. Шаги по коридору. Аппетит. Сон. «Спокойной ночи, Даш.»

Каждое – ничего. Каждое отдельно – объяснимо, привычно, нормально. А вместе – царапало, как заусенец: не болит, но чувствуешь.

Повернулась на бок, подтянула одеяло. Рука коснулась стены у изголовья – и Марина отдёрнула её, быстро, как от плиты.

Стена была ледяная. Не прохладная, не холодноватая – ледяная, как оконное стекло в январский мороз. Только за стеной была Дашина комната, не улица. И октябрь, не январь. И батарея работала – Марина слышала, как булькает, тёплая, живая, в двух шагах.

Она лежала, не двигаясь. Потом медленно приложила ладонь снова. Холод – глубокий, ломящий, от которого немеют пальцы. Как будто за тонкой перегородкой – не комната дочери, а что-то другое. Что-то, чему не место в доме на Лесной улице посёлка Сосновка.

Может, входная дверь опять открыта. Сквозняк.

Встала тихо. Коридор, босиком по холодному полу. Входная дверь закрыта. Защёлка на месте.

Дашина комната – за той стеной.

Открыла дверь. Ночник горел, Даша спала на боку, одеяло сползло. В комнате тепло.

Поправила одеяло, закрыла дверь.

Вернулась, легла. Положила ладонь на стену – тёплая. Обычная стена.

Потолок, трещина, темнота.

Приснилось. Привиделось.