Глава 2. «Сосновка»

Баба Зоя уже сидела на лавочке у крыльца, когда Марина подошла. Без десяти восемь, вторник.

– Зоя Петровна, я ещё не открыла.

– А я и не тороплюсь. Посижу.

Сидела она здесь, судя по примятой газете на коленях, минут двадцать. Марина молча отперла дверь – замок заедал, надо бы сказать в администрацию, хотя в администрации скажут «напишите заявление», а заявление будет лежать до весны.

В кабинете – привычное: хлорка, кушетка, плакат «Профилактика гриппа» с 2019-го, который Марина давно перестала замечать. Холодильник с вакцинами загудел, когда включила свет – будто проснулся. Окно во двор: школьная ограда, турники, лужа у ворот, которая не высыхала с сентября.

Марина повесила куртку, вымыла руки, поставила чайник. Пока закипал – разложила журнал, ручку, тонометр. Руки работали сами, а голова была ещё дома – Дашка не хотела кашу, опять, и Серёга вместо каши дал ей печенье, когда Марина вышла в ванную. Думал, не заметит – заметила, но промолчала. Вторник, утро, сил спорить нет.

– Можно?

Баба Зоя стояла в дверях – маленькая, в платке, в куртке поверх кофты поверх ещё одной кофты. Октябрь для бабы Зои начинался в августе.

– Садитесь. Рукав закатайте.

– Давление, Марина Сергеевна. Опять давление. С утра голова – как чугунок.

Манжета, груша – стрелка поползла вверх. Баба Зоя смотрела на прибор с недоверием человека, который уже решил, что прибор врёт.

– Сто сорок на восемьдесят пять.

– Двести. Я чувствую – двести.

– Зоя Петровна. Сто сорок.

– Врёт ваш прибор.

Марина сняла манжету, записала в карту. Баба Зоя сидела – не вставала, не одевалась. Руки сложила на коленях, подождала, пока Марина закроет журнал.

– Что-то ещё, Зоя Петровна?

Зря спросила. Баба Зоя поправила платок, вздохнула – длинно, с подходом.

– Я вам не жалуюсь, Марина Сергеевна. Но вы понимаете. Опять зять. Вот что он за человек? Дашеньку на день рождения не позвал. Свою внучку! Родную! Наташка молчит – а я молчать не буду.

Дашенька – не её Даша, а Зоина внучка. Марина кивала, не перебивая. Зять был виноват во всём: в давлении, в погоде, в том, что автобус ходит два раза в день. Марина слушала – не потому что интересно, а потому что баба Зоя приходила не за таблетками. За «посидеть и поговорить». За тем, чтобы кто-то кивнул и сказал «ну надо же». Марина говорила «ну надо же». Баба Зоя уходила довольная. До следующего вторника.

– Таблетки пьёте?

– Пью, пью. Утром белую, вечером розовую.

– Наоборот, Зоя Петровна. Розовую утром.

– А какая разница?

– Большая.

Баба Зоя ушла. На столе осталось облепиховое варенье. Банка, крышка замотана тряпочкой: «Вам, Марина Сергеевна, а то худая совсем.» Марина худая не была, но с бабой Зоей спорить – как с тонометром: бесполезно, у неё своя правда.

* * *

Между бабой Зоей и Петровичем – окно. Марина пила чай, смотрела в окно на школьный двор. Шла перемена – крики, мяч, кто-то плакал у забора – учительница подошла, присела на корточки. Второй класс, Дашкин. Марина поискала глазами – не нашла. Значит, внутри – рисует.

Петрович пришёл в десять – глаза в пол, кепка натянута до бровей.

– Здрасте, Марина Сергеевна.

– Садись. Кепку сними.

Снял – скула лиловая, припухшая, губа лопнула и запеклась.

– Об косяк, Марина Сергеевна. Ночью встал и – бац.

Марина осмотрела скулу – кость была цела, ничего серьёзного. Промыла ссадину и обработала, руки делали всё привычно – тампон, перекись, мазь, – а Петрович сидел смирно и морщился, когда жгло. От него пахло табаком и вчерашним перегаром, глаза были красные, припухшие – выспался, но не тем сном, после которого отдыхают.

– Иван Петрович.

– А?

– Ничего.

Что она скажет? «Не пей»? Говорила. «Сходи к наркологу в район»? Говорила. Петрович кивал, улыбался виновато, обещал. Приходил через неделю – порез, ушиб, «об стекло», «упал». Марина обрабатывала и молчала, он уходил – система работала.

– Вот спасибо, Марина Сергеевна. Золотые руки.

– Лёд прикладывай. Пельмени, что-нибудь замороженное. Если опухнет – приходи.

– Есть, командир.

Ушёл, натянув кепку и сунув руки в карманы. До четверга, а может, до пятницы, если повезёт.

Марина вымыла руки – горячая вода была единственной роскошью ФАПа, которая работала стабильно – и постояла, глядя на пар. За окном прозвенел школьный звонок, крики стихли, дети потянулись внутрь.

Зазвонил телефон.

– Марина Сергеевна? Это Лена. Лена Морозова. У Кирюши покраснение на шейке. Такое пятнышко. Это опасно?

– Лена. Большое пятно?

– Ну… с монетку. Розовое. Вроде не чешет. Может, аллергия?

– Ел что-нибудь новое?

– Морковку тёрла ему… может, от морковки?

– Может, от морковки. Понаблюдайте. Если к утру не пройдёт – приходите, посмотрю.

– А если ночью больше станет?

– Позвоните, Лена.

На том конце повисла пауза – потом шорох, Кирюшин писк, телевизор.

– Спасибо, Марина Сергеевна. Извините, что беспокою.

– Вы не беспокоите.

Положила трубку. Двадцать три года, одна, муж на вахте, ребёнок первый. Марина помнила это состояние – когда каждое пятнышко на коже как приговор, когда кажется, что если отвернёшься на секунду – случится что-то непоправимое. Потом проходит. Потом привыкаешь, что непоправимое случается не от пятнышек.

В обед – бутерброд с сыром, чай из термоса. В кабинете тихо – хлорка, гул холодильника. Хорошая тишина – рабочая, своя. Здесь Марина знала, что делать. Симптом – диагноз – действие. Не как дома, где симптомов нет, диагноза нет, а что-то всё равно – нет, ничего. Всё нормально.

Позвонил Серёга.

– Мариш, тут такое дело. Зинаида Павловна доплатить хочет. За крыльцо. Говорит – мало заплатила.

– И?

– Ну, я отказался.

Марина молча прожевала бутерброд.

– Серёж.

– Ну а чё? У неё пенсия. Мне неудобно.

– У нас за электричество не оплачено.

– Ну…

– Серёж, за электричество. И Дашке ботинки зимние нужны.

– Мариш, ну не мог я у бабки… она мне чай каждый день выносит. В кружке «Лучшей бабушке». Мелкими глотками.

Марина закрыла глаза. Досчитала до трёх – внутри, привычка.

– Ладно.

– Ну вот и ладно.

– Наличники когда закончишь?

– Сегодня доделаю. Там немного осталось.

– Хорошо.

Положила трубку. Не ссора и не разговор – перекличка. Он не возьмёт у старухи деньги – потому что Серёга. Она заплатит за электричество – потому что кто-то должен. Двенадцать лет.

* * *

После обеда Марина выписала справку кому-то из пятиэтажки и села за отчёт в район – компьютер, серый и квадратный, включился с третьего раза и думал дольше бабы Зои. Набила цифры, отправила и к трём закрыла кабинет.

На улице стоял октябрь – солнце низкое, жёлтое, било в глаза. Лужи с утра подёрнулись плёнкой, к вечеру замёрзнут, первые в этом году. Пахло дымом от ботвы и мокрой землёй, тяжёлым осенним запахом, от которого хочется горячего чаю и лечь.

«Берёзка» была через два дома по Советской – Марина заходила почти каждый день. Колокольчик над дверью звякнул.

– О, Марина!

Нина Павловна стояла за прилавком, как всегда, – в розовой кофте, фартуке, очки на цепочке. Двадцать лет в этих трёх квадратных метрах: полки, холодильник с колбасой, хлеб в ящике, водка в ряд. И тетрадка в клетку – долговая книга Сосновки.

– Хлеб, макароны, масло подсолнечное.

– А чего тушёнку-то не берёшь? Серёжа не охотится больше?

– Нина Павловна, он никогда не охотился.

– А, ну. Мой-то покойный, Виталий Сергеевич, каждую осень – с ружьём! Три зайца приносил. Или двух. Ну, одного. Но какой заяц, Марина!

За спиной скрипнула дверь, потянуло духами – сладкими, неместными. Ира Шабловская вошла с причёской, маникюром и пакетом из «Магнита» в руке – в «Магните» дешевле, но за сметаной Ира ходила к Нине Павловне, то ли по привычке, то ли из дипломатии.

– Ну что вы, девочки, опять очередь?

Очередь – Марина. Одна. Нина Павловна расцвела – Ира покупала не в тетрадку.

Марина заплатила, сложила в пакет. На крыльце Ира догнала:

– Мариш, Генка говорит – Серёга ваш наличники красиво делает. Может, нам? У нас с южной стороны потрескались.

– Поговорю с ним.

– Ну поговори. Заплатим нормально.

«Нормально» у Шабловских – это нормально. Не Зинаида Павловна с пенсией и кружкой «Лучшей бабушке». Марина кивнула.

* * *

Домой шла привычным путём – с Советской на Лесную. Пакет оттягивал руку, Марина перехватила удобнее. Прошла мимо школы, где было тихо – уроки ещё шли, только флаг на крыше хлопал на ветру. Мимо панельных серых пятиэтажек, где на лоджиях сушилось бельё вперемешку с велосипедами и ящиками. Под ногами похрустывал гравий, потом пошла грунтовка, мягкая после дождей. Идти было хорошо – ноги несли сами, голова отдыхала после дня.

У Гуляевых – Люда. У забора, руки в карманах. Тёмные очки.

В октябре.

– Здравствуй, Люд.

– Привет. Всё нормально.

Марина не спрашивала.

Худая, острая, подбородок вверх – Люда всё делала с достоинством. И пластырь клеила аккуратно: бежевая полоска под правой дужкой очков, ровненько, почти не видно. Почти.

За забором – голос дяди Миши, невнятный, громкий. Не разобрать – телевизор или нет.

Хлопнула калитка – Катя, в наушниках и школьной куртке, прошла мимо с глазами в телефон, не подняв головы.

Марина шла дальше. В голове – карточка, как всегда: «Гуляев М.С., ушиб мягких тканей левого предплечья.» Позавчера. «Об забор, Марина Сергеевна.» И раньше: «Гуляева Л.А., ушиб скуловой области.» Дверью. Забором. Стеклом. Удивительно травмоопасный посёлок.

Что сделаешь? Участковый в районе, приезжает – если звонят. Люда не звонит. Марина обработала, перевязала, записала. Посмотрела ему в глаза – не отвёл. Не стыдно – привык. И Люда привыкла. И Катя. И Марина.

– Маринка!

Тамара Ильинична сидела на лавке у своего дома, на посту – в вязаной шапке и пальто, со взглядом человека, который видит всё и расскажет всем.

– Слышала? Гуляиха опять! Все видят – все молчат! Я вот пирожки ей несла, а она в очках! В октябре!

– Тамара Ильинична, ну.

– Что «ну»? Довёл бабу. А Мишка-то – ходит, грудь колесом! Мой Борис Семёныч, покой… – она махнула рукой в сторону дома, откуда гремел телевизор, – живой он, живой. Мой Борис Семёныч руки не распускал. Ну, почти.

Марина взяла пирожок – с капустой, тёплый. Не спорила – с Тамарой Ильиничной бесполезно, зато пирожки хорошие.

– Спасибо, Тамара Ильинична.

– Кушай! Серёже привет. И Дашеньке!

Вся Сосновка звала её Дашенькой. Серёга – «Дашка-букашка». Марина – просто Даша.

Свернула на Лесную – забор, калитка, свой двор. На крыльце развалился Барсик, баба-Валин кот – рыжий, толстый, наглый, – прямо на проходе. Марина переступила. Барсик недовольно зевнул.

Из дома доносились визг и хохот. Марина постояла секунду на крыльце, слушая, – хороший звук. Не плачут, не дерутся.

В сенях стояли Дашины кроссовки, рядом ещё одни, поменьше – Настя. Марина повесила куртку, поставила пакет. Из большой комнаты пахло фломастерами и бумагой. Обе сидели на полу среди красок – Настины косички свесились над рисунком, а Даша рисовала, высунув язык.

– Мам! Смотри!

Дом, дерево, три человека – два больших, один маленький. Все держатся за руки.

– Красиво, Даш.

– А это Настя нарисовала.

Дом, дерево, три кошки.

– Тоже красиво. Ели?

– Не-а.

Марина забрала пакет из сеней, отнесла на кухню. Нарезала хлеб, достала масло, налила молока. «Девочки, идите есть!» Смотрела, как они жуют бутерброды – быстро, запивая молоком. Настя ела аккуратно, над тарелкой, Даша – как всегда, крошки везде.

– Мам, а можно Настя ночевать останется?

– Настю мама ждёт.

– Ну ма-а-ам.

– Даш.

Допили молоко и убежали обратно к рисункам. Марина вытерла стол и разбирала продукты, дожёвывая пирожок Тамары Ильиничны – хлеб в хлебницу, макароны в шкаф, масло на полку. Поставила чайник. Руки работали сами, а голова была пустая – хорошая пустая, рабочая.

За окном послышались шаги по гравию, хлопнула калитка. Серёга – в куртке, со стружкой в волосах. Стянул ботинки в сенях, не развязывая, прошёл на кухню. Пахло деревом, табаком и вечером.

– Наличники сдал? – спросила, не оборачиваясь.

– Сдал. Зинаида Павловна довольна. Сказала «наконец-то ровненько, Серёженька».

– Значит, не ровненько.

– Значит, ровненько. Она так хвалит.

Из комнаты – «Папа!» – и Даша повисла, как всегда. Серёга поднял, перекинул через плечо: «Тяжёлая, Мариш, что ты в неё кладёшь?» Даша визжала, колотила кулачками по спине. Настя смотрела с пола, подтянув колени к подбородку.

Настю отправили домой, когда стало темнеть, – мама ждёт. Даша проводила до калитки, вернулась, повздыхала минуту и полезла рисовать дальше.

Вечером зашли Лёха с Оксаной – «на минутку», которая растянулась на полтора часа. Лёха принёс пиво, Оксана – Полинку, и та сразу утащила Дашу в комнату.

На кухне стало тесно и шумно. Серёга с Лёхой открыли по бутылке и сразу ушли в работу – стропила, расценки, Шабловский.

– Генка, сука, обещал к пятнице. Я приезжаю – конь не валялся.

– Так Генка всегда, – Серёга пожал плечами.

– Так я ему и говорю!

Оксана закатила глаза – слышала, видимо, не в первый раз. Марина налила ей чаю, себе тоже, и они сели у окна, пока мужики занимали остальной стол.

– В «Магните» масло видела? Триста двадцать. За подсолнечное, – Оксана грела руки о кружку, хотя чай давно остыл, привычка. – Я Лёхе говорю – скоро на воде жарить будем, раз такие цены.

– У Нины Павловны двести восемьдесят.

– Ну, у Нины Павловны срок годности такой, что масло ещё Брежнева помнит.

Марина фыркнула. За стеной дед Боря гремел телевизором, из комнаты доносился Полинкин командирский голос и Дашкин хохот. Барсик заглянул на кухню, понюхал Лёхин ботинок и ушёл на крыльцо – обиделся, что гости пришли без еды.

Когда Лёха с Оксаной собрались – стемнело. Калитка хлопнула, Лёхин смех за забором, Оксанино «шапку надень» – и тишина.

Марина убрала со стола. Серёга мыл кружки – молча, не спрашивая.

– Михалыч, кстати, не хочет на следующий заказ, – сказал, стряхивая воду. – Говорит, далеко.

– Какой заказ?

– Потом скажу.

Марина не переспросила.

* * *

Серёга курил на крыльце. Марина вышла – не курить, подышать. Октябрь: днём ещё тепло, вечером зябко, и хочется кофту, и хочется внутрь, но стоишь – потому что небо.

Звёзды – яркие, осенние, сосновские. Такие бывают только там, где фонарей один и тот мигает. Тишина – настоящая. Собака у кого-то гавкнула и замолчала. Товарняк за лесом – не слышно, скорее чувствуешь.

Серёга затянулся. Огонёк высветил пальцы – содранная кожа, тёмные ногти. Выдохнул – дым поднялся прямо, безветренно.

– Мариш.

– М?

– Шабловский предложил заказ. Дом разобрать, на краю, у оврага.

– Какой дом?

– Головинский. Помнишь – председатель который?

– Который спился?

– Ну.

Марина помнила. Не самого Головина – его видела мельком, раза два, уже плохого. Помнила разговоры: «Василь Петрович-то, слышала? Совсем.» Потом: «Нашли.» Потом – тишина. Дом стоял пустой с тех пор. Дети не ходили – не из страха, далеко и незачем.

– Дом сносят, участок нужен, – Серёга щёлкнул бычком в жестянку у перил. – Платит нормально. По-шабловски.

– Сколько?

Назвал. Марина прикинула: ботинки Дашке, электричество, и останется.

– Бери.

– Возьму.

Помолчали. Сверчок – последний, наверное, в этом году. Для сверчков уже холодно.

– Ира Шабловская наличники просила, – сказала Марина. – У них с южной стороны.

– После Головина – можно.

– Ага.

Тишина. Серёга достал вторую сигарету, покрутил в пальцах, убрал обратно.

– Пойдём?

– Пойдём.