Охотились каждый день. Три часа до полудня – дольше нельзя. Лина находила, Солтар убивал. Она читала песок: борозды, петли, чёрточки. «Крупная. Сытая. След глубокий. Нора – за тем камнем. Нет, за тем.» Солтар не видел следов. Шёл, куда указывала.

Тропа вела вдоль высохшего русла. Песок здесь был другой – спрессованный, рыжий, с прожилками слюды. Когда-то здесь текла вода. Давно. Так давно, что камни на дне успели стать гладкими, а потом – снова шершавыми от песка и ветра. Но русло помнило. Солтар чувствовал ступнями: направление. Уклон, которого не видно глазом, – вода текла туда, к югу, к чему-то, чего уже нет. Русло хранило течение, как камень хранит тепло. Вода ушла. Память – осталась. Он шёл по дну мёртвой реки и чувствовал, как река тянет его за собой – слабо, едва, на самом дне ощущения.

Лина остановилась у щели между валунами. Нора. Ящеричный помёт на камне, борозды в песке.

– Крупная, – сказала Лина. – Сытая. Ждём.

Ящерица выползла через минуту. Лина кивнула.

Рука – кинжал – движение.

Дух видел конец. Ящерица замерла. Кинжал – за головой, в позвонке. Хвост дёрнулся. Всё. Но промежутка не было. Рука уже сделала. Дух ещё смотрел на ящерицу на камне. Тело опередило – на вдох, на два, на расстояние, которое нельзя измерить. Дух наблюдал за тем, что тело уже закончило.

Лина сжала кулаки – на долю секунды, пальцы побелели. Разжала. Подошла. Забрала добычу.

– Откуда ты это умеешь?

Солтар сидел на камне. Кинжал – на коленях. Кровь на лезвии темнела быстро. Серые точки поднимались от камней, тянулись ближе.

– Что?

– Ты не бьёшь. Ты гасишь. Одним движением. Каждый раз. В одно место.

Солтар посмотрел на кинжал. На кровь. На ящерицу, хвост которой замер.

– Руки знают, – сказал он.

Лина не отвела глаз. Долго. Потом присела, достала плоский камень, начала разделывать.

– Ладно, – сказала она. – Мне всё равно. Есть хочется.

Мимо, в двух шагах, – расщелина. Камни. Тень внутри – длиннее, чем может быть тень. Длиннее тела, длиннее расщелины, длиннее дня. Древняя. Терпеливая. Голодная – не едой, временем. Шевельнулась, когда Солтар прошёл мимо. Медленно, на самом дне расщелины, где свет не доставал.

Лина вздрогнула от шороха. Обернулась. Камни. Тень.

– Сколопендра? – спросила она. Камень замер в руке.

Солтар не вздрогнул. Не обернулся.

– Нет, – сказал он.

Тень замерла. Секунду – или дольше. Потом втянулась глубже в расщелину. Позвала. Камень, где она лежала, был теплее, чем вокруг. На одно дыхание.

Лина вернулась к ящерице. Руки двигались сами – камень, кожа, мясо. Не смотрела на расщелину.

* * *

На двенадцатый день – чужие.

Лина с Солтаром возвращались из-за восточных скал – дальше, чем обычно, ближние норы опустели. За пазухой у Лины – две ящерицы и горсть личинок в тряпке. У Солтара – кинжал в руке. Привычка.

Трое у расщелины.

Не шестёрка Кадима – другие. Одиночки, сбившиеся от голода. Двое – ровесники Солтара. Один – старше, шире, с подбитым глазом и исцарапанными до локтей руками. Стоял впереди. Кинжал – в правой, небрежно, тупым концом к себе.

– Эй. Что несёшь?

Лина не замедлила шаг.

– Эй!

Широкий шагнул наперерез. Двое сзади сдвинулись – один левее, другой правее. Перекрыли путь.

Лина остановилась. Посмотрела на широкого – снизу вверх, на голову выше.

– Отойди, – сказала она.

Зубы – жёлтые, передний выбит.

– Делиться надо. Богиня велит.

– Богиня не велит. Сам ищи.

Широкий шагнул ближе – вплотную, грудью вперёд. Лина отступила на полшага. Спина – в камень.

– Давай по-хорошему. Половину.

Расстояние – полтора шага. Кинжал широкого – без перехвата, держит слабо, большой палец не на рукояти. Двое по бокам – кинжалы убраны. Расстояние до левого – три шага, до правого – четыре. Широкий – единственный с оружием наготове. Центр тяжести высоко. Ноги рядом. Толкнуть – упадёт.

Тело шагнуло.

Одно движение – кинжал снизу вверх, не по руке, по чужому лезвию. Искра. Рукоять вывернулась из пальцев. Второе движение – перехват запястья, разворот, рычаг. Колено в песок. Кинжал – у горла, остриё в ямке между ключицами.

Тихо.

Песок встрепенулся. Тот, кто внизу, хочет воды. Даже красной.

Двое по бокам – замерли. У одного кинжал поднят, кончик мелко дрожит. Другой – руки вдоль тела.

Широкий дышал ртом. Шумно, с присвистом. Глаза – вниз, на лезвие, потом – вверх.

Солтар смотрел на него. Тело сделало – и остановилось. Мальчик на коленях. Кинжал у горла. Жилка на шее билась быстро, видно. Зрачки – огромные, чёрные. Рот – открыт.

Убрал кинжал. Отпустил запястье. Отступил.

Широкий встал. Медленно. Потёр руку. Посмотрел на Солтара. На Лину. На своих – те уже отходили.

Ушли. Быстро, молча. Широкий – последним. Подобрал кинжал из песка. Обернулся на расстоянии, с которого лезвие не достанет. Задержался. Ушёл.

Лина стояла у камня. Пальцы – белые, прижимали ящериц под рубахой.

– Пойдём, – сказал Солтар.

Лина не двинулась. Смотрела на его руку с кинжалом. На его лицо. На руку.

– Ты бы убил?

Тело – молчало. Тело уже закончило, вернулось в покой, кинжал – у бедра, лезвием вниз, пальцы ровно. Ответ был где-то – в теле, не в духе. Тело не ответило.

Лина кивнула. Себе, не ему.

– Пойдём.

Шли молча. Песок под ногами. Ветер – сухой, несущий отголоски: обрывки чего-то, давно сказанного, от которого осталось только направление. Когда-то здесь шли другие. Песок помнил. Шаги ложились в чужие следы – под верхним слоем, глубже, где песок гуще. Много имён. Много жизней.

Стена впереди – тёмная, горячая. За ней – двор, шестеро, жрец, дыхания. Тот мир. Тише этого.

* * *

III

Змею нашла Лина.

Четырнадцатый день. Ящериц стало меньше – слишком много охотников, слишком мало нор. Дети уходили дальше, возвращались позже, приносили меньше. У ворот по утрам – толкотня, ругань, чей-то вскрик. Жрец записывал.

Лина повела на север – в русло. То самое, где река помнила. Только глубже, где стены сходились и ветер не доставал.

Дух полуденного жара здесь дышал гуще. Не в двух ладонях над землёй – от камня до камня, сплошной, плотный. Русло было его. Ему не нравились чужаки. Они тревожили воду, которой уже нет. Лина задыхалась. Солтар – нет.

– Тут, – сказала Лина.

Присела у камня – плоского, серого, раскалённого. Провела пальцем по песку. Борозда. Широкая, глубокая. Тяжелее ящерицы, длиннее. След тянулся от камня к расщелине в стене русла.

– Большая. Греется на камне днём, уходит в щель на ночь.

Щель – узкая, тёмная. Рука не пролезет.

– Ждём. Солнце высоко – ей нужно тепло. Ляжет на камень. Тогда – ты.

Сели. Лина – слева, за валуном. Солтар – справа, на открытом месте. Ждали.

Тень от стены русла укорачивалась. Камни нагревались – ладони чувствовали. Дух жара дышал ровно, медленно. Лина сидела неподвижно. Пот – на лбу, на верхней губе, на шее. Пальцы обхватили колени – крепко, до вмятин на коже. Солтар – тоже неподвижно. Пота не было.

Змея вышла, когда тень убралась с камня.

Голова – первой. Треугольная, плоская, сухая. Глаза – круглые, неподвижные. Язык мелькнул – раздвоенный, мазнул воздух. Потом из щели потянулось тело – длинное, плотное, в три пальца толщиной, с тёмными ромбами на светлой чешуе, – потянулось медленно, как вода течёт по камню, и устроилось кольцом на горячей плите, и голова легла поверх колец.

Лина поймала его взгляд. Кивнула.

Солтар встал.

Тело – шаг, кинжал, одно движение.

Змея была быстрее.

Тело отступило – раньше, чем дух увидел удар. Ноги – назад, полшага, колени – согнуты. Рефлекс. Плоть знала – за мгновение до того, как знание стало зрением. Глаза ещё видели кольца на камне. Тело уже отпрыгнуло.

Недостаточно.

Удар в левое запястье – сухой, жёсткий. Давление. Потом – жар. Огонь прошил руку до локтя. Два прокола – маленькие, аккуратные.

Кинжал вошёл. Позвонок. Чисто.

Змея дёрнулась, хлестнула хвостом по камню. Зубы разжались. Кровь выступила – капля, одна. Чёрные точки не пришли. Другой не пускал их.

И – другое.

В крови, внутри, под кожей – присутствие. Не боль. Боль – это жар, мышцы, нервы, тело. Это было глубже. Яд – живой. Яд хотел. Двигался по вене – маленький, плотный, горячий, чужой. Как дух, забравшийся в плоть через прокол. У яда была воля. Не разумная – слепая, древняя, направленная. Растворить. Сжечь. Заполнить.

Собиратель узнал.

Не яд. Не змею. Узнал – что делать с чужим внутри. Тысячи лет он брал имена – чужие жизни, чужие сути – и нёс. Он знал, как обращаться с тем, что не твоё. Как взять и направить. Как вытолкнуть.

Не словами. Слова – узкие, плоские, человеческие. Клетка для того, что настоящее. То, что сделал Солтар, было шире слова. Давление – изнутри, от центра к краям, от того, чем он был, к тому, чем яд хотел быть. Не приказ. Не крик. Не просьба. Направление. Как тяга к храму.

Яд – остановился.

Чужая воля упёрлась в его волю – и отступила. Яд хотел внутрь. Собиратель направил – наружу. И яд потёк обратно, к проколам, к краям, к коже, – и замер там, на границе, где плоть закрывалась.

Дух яда затихал.

– Солтар!

Лина. Рядом. Схватила руку – дёрнула к себе, развернула. Два прокола. Лицо – белое. Губы шевельнулись – начало молитвы, беззвучно. Оборвала. Стиснула зубы.

– Не двигайся.

Сжала руку выше проколов. Крепко. Другой рукой рвала край рубахи – зубами, ногтями. Полоска ткани. Обмотала. Узел.

Руки тряслись. Пальцы мокрые, скользили по ткани. Дыхание частое, неглубокое, через рот. Зрачки – огромные. Солтар видел дрожь рук, жилку на шее, побелевшие губы. Слово для этого было где-то – в её мире, не в его.

Лина наклонилась к его запястью. Губы – у прокола.

– Нет, – сказал рот.

Дух не выбирал слово. Тело – не выбирало. Рот сказал – сам, раньше мысли, раньше решения. Как руки знали молитву. Как ноги знали, куда идти в пустыне. Рот знал: нет.

Лина замерла. Губы – в волосе от кожи.

– Заткнись, – сказала она. И прижалась к проколу.

Тёплое. Обветренное, потрескавшееся – кожа губ против кожи запястья. Она сосала – сильно, щёки впали, – и сплёвывала в песок. Кровь. Слюна.

Солтар смотрел на её макушку. Тёмные волосы, слипшиеся от пота. Завитки у виска. Пробор – кривой, розовая кожа между прядями.

Внутри руки – тихо. Яд лежал на границе, у проколов, – вытолкнутый, направленный, замерший. Дух яда не ушёл. Не мог – плоть держала. Но и внутрь не шёл – собиратель не пускал. Застрял между, как имя, которое не взяли и не отпустили.

– Хватит, – сказал Солтар.

Лина подняла голову. Губы в крови.

– Рано.

– Мне не больно.

– Больно станет потом. Яд медленный. Сначала рука опухнет, потом —

– Мне не больно. – Он посмотрел на неё. – Правда.

Лина замолчала. Смотрела на руку. Проколы – маленькие. Кровь остановилась. Отёка нет. Покраснения нет.

– Не бывает так, – сказала она.

Тишина. Русло, камни, дух жара. Мёртвая змея на камне. Кинжал – в позвонке. Лина – на корточках, губы в крови, глаза – на его руке.

Выпрямилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав красное по щеке.

– Ладно. Змею забираем. Большая. Хватит на троих, если Аррин не будет кривить нос.

Поднялась. Ноги дрожали. Подошла к змее, дёрнула – тяжёлая, обмякшая. Выдернула кинжал. Обтёрла о песок. Протянула.

– Голову отрежь. Железы ядовитые.

Солтар отрезал. Закопал голову и кусок тела с железами. Лина обвязала тушу верёвкой, перекинула через плечо. Змея свисала до колен.

– Идём. Быстрее. И если начнёт кружиться голова – скажи. Сразу.

– Ясно.

Голова не кружилась. Рука не опухала. Два прокола подсыхали. Внутри – пусто. Яд ушёл туда, куда направили, – к краям, к коже, наружу. Лина забрала остатки губами. Чужая воля – растворилась. Собиратель остался.

* * *

Они не дошли.

Русло сужалось к югу – стены выше, тени длиннее. Лина шла привычной тропой, между валунов. Солтар – за ней.

Лина остановилась.

– Тихо.

Замерли. Шорох. Не ящерица, не ветер. Тяжелее. Сверху – с гребня стены русла.

Камень скатился. Маленький, с кулак. Ударился о валун, подпрыгнул, лёг в песок.

Лина медленно опустила змею с плеча. Положила на песок. Руку – к кинжалу на поясе.

– Сколько?

Дыхание. Два – сверху, за камнями. Сиплое, быстрое. И сзади – третье. Ближе. Тише.

Солтар обернулся.

Силуэт.

Солнце – за спиной, ослепительное. Фигура – чёрная, без лица, без черт. Плечи, руки, голова. Кинжал – в правой руке, лезвием вниз.

Не те трое. Другие. Двое наверху – незнакомые. Тот, что сзади, – ближе. Пять шагов. Четыре.

Лина развернулась. Кинжал в руке.

Солтар шагнул к силуэту. Кинжал – перехват, остриё от себя.

Удар пришёл сбоку.

Не кинжалом – камнем. Тяжёлым, угловатым. В висок. Мир дёрнулся – влево, вниз. Песок. Небо. Песок. Звук – далёкий, мокрый.

Колени. Песок. Руки. Кинжал – в руке. Пальцы сжаты. Не отпускать.

Небо – белое. Потом – тень. Силуэт. Солнце. Кинжал – вниз.

Внизу, далеко, под камнем, под руслом, под песком – давление. Оно гудело. Или всегда гудело. И за мгновение до темноты – духи ещё пели. Тихо. Далеко. Но пели.

Темнота.

Глава 3 – Мясо и молчание

I

Свет. Звук – высокий, оборванный. Удар. Песок. Силуэт – прямая спина, кинжал в руке, между Солтаром и тенью. Красное на лезвии.

Темнота.

* * *

Боль была первой.

Не от укуса – та не пришла. Другая: тупая, тяжёлая, внутри черепа. Где-то между висками – как камень, положенный изнутри. Солтар открыл глаза и закрыл. Свет – белый, плотный. Подождал. Открыл снова.

Небо. Открытое, выцветшее. Он лежал на спине. Под лопатками – камень, тёплый, шершавый. Под затылком – ткань. Чужая рубаха, свёрнутая комком.

Запах. Дым. Мясо. И что-то горькое, травяное – от повязки на виске.

Повернул голову. Боль качнулась, ударила в висок, отступила.

Костёр. Маленький – три ветки шалашом, угли красные, почти без пламени. Над углями плоский камень. На камне – мясо. Тёмное, с обугленными краями. Жир стекал на угли, шипел, и дым шёл белый, густой.

Под углями – другое. Тепло, которое не от огня. Старое, медленное, терпеливое. Первый костёр на этом месте за долгое время – и то, что жило под землёй, просыпалось. Неохотно. Ещё не здесь, но уже слышит. Угли горели сверху. Снизу – тлело давнее, чужое, забытое тепло. Два жара: один – живой, другой – ничей.

За костром – Аррин.

На корточках. Колени острые, торчат из-под рубахи. Кинжал в правой руке – переворачивал мясо кончиком, осторожно. Не смотрел на Солтара. Смотрел на мясо. Лицо сосредоточенное, стиснутое.

Змея лежала рядом. Та самая – длинная, рябая, без головы. Половину разделали: кожа содрана, рёбра обнажены, белые, тонкие.

Правее – Лина. В трёх шагах, на боку, спиной к костру. Дышала ровно, глубоко. Рубаха на плече разорвана. Под ней – ссадина, длинная, с запёкшейся коркой. Волосы слиплись на виске.

Живая.

Солтар сел. Боль плеснула за глаза, отступила. Поднял левую руку – ту, которую змея ужалила. Повязка, грязная, потемневшая. Под ней – проколы, два, подсохшие. Никакого отёка. Рука – как была: бледная, гладкая.

Тело помнило жар. Дух помнил чужую волю.

Аррин поднял глаза. На секунду. Вернулся к мясу.

– Ешь. – Снял кусок с камня кончиком кинжала. Положил на плоский обломок породы. Протянул.

Солтар взял. Мясо обжигало пальцы – и рука дёрнулась. Сама. Пальцы разжались, кусок упал на колени. Тело знало: горячо. Дух – нет. Но пальцы разжались: быстрее, чем дух успел увидеть.

Солтар посмотрел на пальцы. Кончики покраснели. Подобрал мясо с колена. На этот раз – аккуратнее. Тело научило: горячее – медленнее.

Солтар посмотрел на ладони. Покрасневшие, в жире. Те же пальцы, что раскрывались на вспышках. Камень в висок – и пальцев бы не стало.

Ел. Медленно – челюсть болела. Мясо плохо прожаренное, местами сырое, розовое на срезе. Змея, приготовленная на углях человеком, который до этого не готовил ничего сложнее корня.

Доел. Пальцы – в жире, горячие. Не вытер. Сидел и держал руки ладонями вверх. Жир остывал на подушечках. Тепло уходило. Под углями то, другое тепло – тоже уходило: костёр догорал, и дух под ним засыпал обратно. Медленнее, чем проснулся. Неохотнее.

Аррин ел напротив. Молча. Тем же кинжалом: резал, подцеплял, отправлял в рот. На скуле – краснота. Не от Кадима – свежее. Царапина от уха к подбородку. Тонкая, от кинжала. Костяшки на руках – сбиты. Два пальца на левой распухли. Ссадины на предплечьях, три, параллельные.

Солтар смотрел. Царапина. Руки. Распухшие пальцы. Ссадины – не от камня, не от песка. От кинжала. Чужого.

Аррин перехватил взгляд. Убрал руки. Продолжил есть.

Солтар не спросил. У духа не было вопроса. Были: царапина, распухшие пальцы, параллельные ссадины. Были: змея без головы, костёр, мясо. Аррин – живой, с мясом и ранами.

Лина зашевелилась. Вздохнула длинно, со всхлипом. Повернулась на спину. Открыла глаза. Закрыла. Открыла.

– Больно, – сказала она в небо.

Потом села. Поморщилась – рука дёрнулась к плечу, к ссадине, не дотронулась. Посмотрела на костёр. На мясо. На Аррина. На Солтара.

Замерла.

– Ты.

Одно слово. Голос – хриплый, севший. Глаза – широкие, блестящие. Рот приоткрылся. Мышцы вокруг глаз расслабились. Всё лицо – другое.

– Ты сидишь.

Солтар кивнул.

Лина выдохнула – длинно, через рот. Провела ладонью по лицу. Ладонь дрожала. Убрала за спину.

– Сколько? – спросила она Аррина. Голос – ровнее. Нарочито.

– Ночь, – сказал Аррин. – День. Ещё ночь. Сейчас утро.

– Двое суток, – сказала Лина.

Аррин кивнул. Не посмотрел на неё.

Лина повернулась к Солтару. Глаза – те же, блестящие, быстрые. Но лицо уже собралось: стянутое, жёсткое.

– Есть можешь?

– Ел.

– Сколько?

– Один кусок.

Лина оглядела костёр, змею, Аррина.

– Мало, – сказала она. Встала. Ноги подогнулись – выпрямилась. Подошла к костру. Перевернула кусок на камне. – Ещё один. Потом вода.

Солтар взял второй кусок. На этот раз пальцы не разжались. Тело запомнило.

Лина ела стоя. Быстро, не жуя толком. Облизала пальцы. Посмотрела на юг – секунду, не дольше. Отвернулась.

– Он дрался, – сказала она. Кивнула на Аррина. – Пока ты лежал. Кадим послал троих. За змеёй. Аррин увидел, как они вышли за стену, и пошёл следом.

Аррин не поднял головы.

– Не отдал, – сказала Лина. Тихо. Как факт.

Аррин продолжал есть. Спина – прямая.

* * *

Шли долго. Солтар впереди – ноги знали дорогу, тело вело. За ним Лина, за Линой Аррин, со змеёй на плече, оставшейся половиной, обёрнутой в содранную кожу. Солнце – в зените, белое, тяжёлое. Воздух дрожал над камнями.

Вошли в ворота. У колодца – очередь. Солтар прошёл мимо. Лина – нет. Встала. Ждала. Набрала в две глиняные чашки. Одну протянула Аррину. Вторую – Солтару.

Солтар взял. Вода тёплая, с привкусом глины и железа. Тело пило. Кадык ходил вверх-вниз – глоток, глоток, глоток. Чашка опустела. Тело хотело ещё.

Мимо прошёл мальчик с куском лепёшки. Откусил – и что-то в горле Солтара сглотнуло. Само, без приказа. Движение чужое, непрошеное. Тело знало что-то о чужой еде.

Солтар посмотрел на горло. Потрогал. Кадык – острый, неподвижный. Сглотнул ещё раз – нарочно. Другое. Первый раз – тело. Второй – дух.

К третьей неделе палатки расползлись вдоль стены – кто выжил, занял место ближе к камню, дальше от ветра. Подстилки – серые, плоские, набитые соломой. Запах: пот, пыль, сухая трава.

На стыке стен – паутина. Там, где южная стена упиралась в храмовую, – между камнями, от выступа к выступу, от трещины к трещине. Толстая, старая, серая от пыли. Дети видели паутину. Солтар видел другое.

Нити светились. Тускло, мертвенно, холодным светом, которого не было в солнце. Узор – не случайный. Карта. Кто-то ткал – давно, дольше, чем стоят эти стены. Нити пересекались, расходились, сходились снова – и в каждом пересечении что-то записано. Не словом, не знаком. Давлением. Как камень помнит руки – паутина помнила всех, кто спал рядом. Человеческие глаза видели грязную сеть на камне. Глаза Солтара видели больше.

Паук – маленький, серый, неподвижный – сидел в центре. Не тот паук, который сплёл. Суть