Имя. Звук. Развернулся. Ушёл на своё место. Встал в стойку – и бил воздух. Раз, другой, третий. Каждый раз – чуть лучше. После каждого удара – замирал. И снова бил.

Инструктор прошёл мимо. Посмотрел на Аррина. Кивнул.

* * *

IV

Голод пришёл на третий день.

Тело знало – далеко, на границе слуха. Где-то в животе – сжатие. Где-то в горле – сухость. Тело просило. Солтар слышал: что-то повторяется. Не уходит.

Вокруг – голод был громче. Дети двигались медленнее, говорили тише. Мальчик через два тела от Солтара сидел, обхватив колени, и раскачивался. Вперёд-назад. Руки у рта. Жевал ногти – до мяса, сплёвывал, грыз следующий. Пальцы блестели от слюны.

Рядом – девочка, свернувшаяся на боку. Младше остальных. Руки прижаты к животу. Губы двигались во сне.

Орден не кормил. Инструкторы ели. Жрецы ели. Запах жареного мяса – горький, сальный – плыл от кухни за храмом. Ветер нёс через лагерь. Дети вдыхали, глотали, отворачивались. Или не отворачивались – стояли и смотрели, как жрец несёт миску через двор. Жрец не прятал. Не торопился.

Ночью – хуже. Скулили, бормотали молитвы, сбиваясь, начиная заново. Воздух пах потом, мочой, тёплым камнем. Запах мяса пришёл за полночь – жрец нёс что-то от кухни, завёрнутое в тряпку. Ветер донёс. Головы поднялись. Глаза блестели в темноте – мокрые, неподвижные.

Девочка – та, младшая – села. Протянула руки вслед жрецу. Пальцы растопырены, грязные, дрожащие. Ничего не сказала. Жрец не обернулся. Посидела – руки в темноту, ладонями вверх – и легла обратно.

Солтар лежал среди них и слушал лагерь. Пятьдесят семь дыханий. Все – живые, все – голодные. Сигнал в животе – ровный, далёкий. Не мешал. Под стеной, где он лежал, шов между камнями пульсировал – тихо, привычно. Ритм. Давление из-под храма – постоянное, ровное. Было – до голодных детей, до лагеря, до стен. Будет – после.

К утру четвёртого дня первая группа вышла за ворота. Пятеро, крупные, с кинжалами. Вернулись к вечеру с ящерицей – маленькой, с ладонь – и корнем, белым, жилистым. Двое ни с чем, но с порезами на руках: нашли змею, она нашла их раньше. Жрец у ворот записал.

На пятый день вышли все, кто мог стоять.

Солтар стоял у стены, у имени. Тело не просило – или просило так тихо, что не мешало слушать шов. Дети шатались мимо. Он – нет. Дети облизывали потрескавшиеся губы. Его губы – гладкие.

Девочка с тёмными волосами нашла его к полудню.

Пришла из-за ворот – пыльная, с исцарапанными руками, с чем-то за пазухой. Встала перед ним. Ниже на полголовы. Глаза – тёмные, быстрые. Движения – резкие, точные. Тень ярче, чем у большинства.

– Ты. Идём.

Солтар не двинулся.

– Идём. – Голос низкий для её роста, хрипловатый. – Видишь тот камень? За ним нора. Нашла. Не могу вытащить одна.

Солтар посмотрел на камень, на девочку. Камень. Девочка. Один ряд.

– Зачем?

Девочка моргнула.

– Есть хочешь?

– Нет.

Что-то в её лице сдвинулось. Мышцы вокруг глаз – сократились. Рот – приоткрылся, закрылся. Новое выражение.

– Врёшь, – сказала она. – Все хотят. Идём.

Развернулась. Пошла. Через три шага обернулась.

Солтар пошёл за ней. Не от голода. Ноги решили раньше, чем дух заметил.

За камнем – нора. Узкая, в песке между двух валунов. Шуршание – сухое, быстрое. Ящерица. Крупная. Между валунами песок был плотнее, гуще – здесь жили. Давно. Много. Нора помнила – не мысленно, не образами, а так, как помнит колодец: плотностью. Сюда приходили, здесь прятались, здесь грелись на камне. Тысячи мелких тел, тысячи хвостов, тысячи лет.

Солтар присел у входа. Ладонь на камне. Камень – тёплый, сухой, гладкий от ветра и лап.

– Я гоню, – сказала девочка. – Ты ловишь. Кинжалом. Сможешь?

Она обошла камень, нашла второй вход – дыра с кулак – и сунула палку. Зашуршала. Затрещала. Ящерица рванулась к свету.

Кинжал вошёл за головой. Чисто. Рука – быстрее, чем дух успел увидеть. Тело ящерицы дёрнулось, хвост бил по песку – раз, два, три – и затих.

Девочка выглянула из-за камня.

– Быстрый, – сказала она. Ровно.

Достала из-за пазухи плоский камень с острым краем. Разделала – ловко, привычно, срезая кожу полосами. Руки в крови. Кровь – горячая, яркая на сером песке. Серые точки закружились – мелкие, беззвучные. Всегда там, где кровь.

Девочка вытерла руки о песок. Долго – дольше, чем требовала кровь. Каждый палец, между ними, под ногтями. Песок. Ещё песок.

– В Тареме так рыбу чистят, – сказала она, не поднимая головы. – Та же рыба. Только в песке.

Нашла сухую колючку, расщепила, сложила пирамидкой. Достала два камня из кармана – кремень. Высекла искру. Вторую. Третью. Колючка занялась – неохотно, с дымом, с едким запахом.

Мясо шипело на камне, темнея, сворачиваясь по краям. Дым – сладковатый, жирный.

– Меня зовут Лина, – сказала девочка. Не спросила его имени.

Сняла мясо с камня. Разделила. Две трети – ему. Треть – себе.

– Ешь.

– Нет.

– Ешь.

Солтар взял. Откусил. Тело приняло.

Лина ела свою треть – быстро, облизывая пальцы. Глаза прикрыты. Потом – открылись. Цепкие. Она смотрела на двор – откуда пришёл запах дыма, туда пришли взгляды.

Трое. Крупные, с кинжалами. Двадцать шагов.

Лина доела. Вытерла руки о рубаху. Убрала кремень. Встала.

– Завтра опять пойдём. Рано. До того, как эти проснутся.

«Эти» – кивок в сторону тройки. Солтар посмотрел на них. Самый крупный поймал его взгляд. Широкое лицо, тяжёлая челюсть. Глаза – сузившиеся, неподвижные.

Солтар не отвёл взгляд.

Крупный мальчик встал. Подошёл – не быстро. Остановился в трёх шагах.

– Тебя записали первым. На молитве. – Голос негромкий. Ровный. – Жрец писал долго.

Солтар молчал.

Крупный мальчик смотрел. Пять ударов сердца. Глаза – на Солтаре, на кинжале, на Лине. Кивнул. Развернулся. Ушёл к своим. Сказал что-то – тихо, коротко. Те кивнули.

Лина смотрела.

– Ты странный, – сказала она.

* * *

V

К концу недели лагерь перестал быть толпой.

Дети разделились – не по росту, не по возрасту. По еде. Те, кто умел добывать, стали центрами. Те, кто не умел, – спутниками, прилипалами. Кто не стал ни тем, ни другим – был один. Одиночки умирали.

Не все – от голода.

Мальчик с укусом змеи – ночью, во сне, со вздувшейся синей рукой. Воздух стал тоньше. Вспышка – слабее, чем у Делена. Короче. Невидимая стена между Солтаром и именем – толще, чем в первую ночь. Или каналы у́же. Руки дёрнулись, пальцы раскрылись – и опали. Кинжал. Камень. Буквы.

Другой мальчик – на тренировке. Парный бой, кинжалы без чехлов. Лезвие скользнуло под рёбра. Инструктор записал. Велел вынести. Тренировка продолжилась. Вспышка – быстрая, рваная. Имя – не успел. Вспышка и тишина.

Кинжал. Камень. Буквы.

Шестого Солтар видел сам.

Утро. Молитва закончилась, солнце ещё не добралось до середины двора. Мальчик – маленький, тощий, с красными пятнами на щеках – стоял у южных ворот. Смотрел на пустыню.

Жрец у ворот поднял голову.

Мальчик пошёл. Не побежал – пошёл. Ровным шагом, босиком, в песок. Кинжал остался на земле. Жрец не окликнул. Не поднялся.

У арки мальчик замедлился – на шаг, на полшага. То, что жило в арке, коснулось его плеча. Что-то взяло. Что-то дало. Мальчик пошёл дальше. Ровнее.

Двадцать шагов. Пятьдесят. Фигурка уменьшалась. Серая рубаха на жёлтом песке, босые ноги. Не оглядывался. Марево дрожало за ним, съедая контуры. Горизонт – тонкая линия, за которой пустыня касалась неба. Мальчик шёл к ней. Или она – к нему.

Солтар стоял у ворот. Смотрел. Рядом – ещё кто-то. Дети. Тени.

Жрец развернул свиток. Нашёл имя. Переписал в другой.

– Богиня указала ему другой путь, – сказал жрец.

Мальчик шёл. И на границе зрения – на самом краю, где марево съедало воздух – что-то шло рядом с ним. Длинное, тонкое, без тени. Не провожало – просто шло. В том же направлении, с той же скоростью. Мальчик не видел. Мальчик – тень. Тени не видят.

Солтар отвернулся.

* * *

Вечера у стены.

Делен. Рахим. Мерра. Касс. Нессим.

Пять имён к концу недели. Буквы – одного размера, одной глубины. Руки выбирали. Имена приходили от жреца – утром, перед молитвой. Перечислял ровным голосом, без паузы. Дети стояли на коленях. Некоторые шевелили губами – повторяя.

Вихрастый мальчик – тот, что передразнивал – уже не передразнивал.

Четвёртая ночь. Кричал во сне – не слова, звук, высокий, тонкий. Ударил кулаком по песку. Крик перешёл в хрип – задушенный, с всхлипами.

Жрец появился из темноты. Не тот, что считал – другой, старше, с тихим лицом. Опустился на колено. Рука – на лоб. Широкая сухая ладонь на мокрой коже.

Мальчик дёрнулся – и затих. Жрец шептал. Молитву, ту самую, но медленнее, мягче. Богиня дала нам боль – мы отвечаем благодарностью. Дыхание мальчика – рваное, потом ровнее. Глаза закрылись.

Те, что были вокруг – не дети, не тени, настоящие – разошлись в стороны. Тихо. Слишком тихо для них. Они не любили тишину.

Жрец убрал руку. Не сразу. Постоял. Ушёл.

Утром мальчик молился. Стоял ровно, губы шевелились, голос старательный. Сбивался на третьей строке, начинал заново. Не подмигивал. Не надувал щёки. Глаза – серьёзные, припухшие.

Прикосновение. Голос. Тишина. Потом – другой мальчик. Без вихров, без смеха.

* * *

Еду начали отнимать на пятый день.

Мальчик – худой, длиннорукий – возвращался из-за ворот. В руке – ящерица, мелкая, тощая. Нёс, прижав к груди. Шёл быстро, голову вниз.

Крупный мальчик – тот, с тяжёлой челюстью – шагнул наперерез. Протянул руку ладонью вверх. Не сказал ничего.

Длиннорукий остановился. Прижал ящерицу крепче. Посмотрел на руку. На лицо. На двоих по бокам.

– Моя, – сказал длиннорукий. Голос тонкий.

Крупный ждал. Лицо – неподвижное.

Длиннорукий посмотрел по сторонам. Двор. Стены. Дети, которые видели и не смотрели. Инструктор – у стены, в тени. Инструктор – смотрел.

Пальцы разжались по одному – мизинец, безымянный, средний. Крупный взял. Кивнул. Ушёл к своим.

Длиннорукий стоял у колодца. Руки – пустые, вдоль тела. Посмотрел на ладони. Сел. Подобрал колени. Уткнулся лицом.

Инструктор записал. Посмотрел на крупного – как нёс ящерицу, как шли двое рядом, как костёр у их угла уже дымил. Не вмешался.

Большой берёт. Маленький отдаёт. Инструктор записывает, кто большой.

На следующий день крупный стоял уже у ворот. Пятеро, полукругом. Длиннорукий вернулся – и протянул ящерицу сам. Молча. Крупный взял. Не кивнул.

Лина увидела на шестой день. Мальчик поменьше сидел в пыли – у него отняли корень, белый, с земляным запахом. Сидел и смотрел на руки.

– Шакалы, – сказала Лина.

Солтар посмотрел на неё. На инструктора у стены. На мальчика в пыли.

Лина сплюнула в песок.

– Нас это не касается. Мы выходим раньше. Едим за стеной. Не приносим в лагерь. Ясно?

Солтар кивнул.

Лина: ищет. Находит. Делит. Кормит.

* * *

Аррин присоединился на восьмой день.

Не попросился – пришёл. Утром, до рассвета. Стоял у стены – руки скрещены, подбородок поднят. Когда Лина и Солтар проходили мимо, пошёл следом. Молча.

Лина обернулась.

– Идёшь за нами – несёшь половину обратно.

Аррин не ответил. Шёл.

К полудню – три ящерицы и гнездо жуков под камнем. Лина разделывала. Солтар убивал. Аррин нашёл второе гнездо, глубже, в расщелине между скал. Вытащил руками – пальцы в земле, под ногтями чернота. Протянул Лине. Она взяла. Посмотрела на него – и мышцы вокруг глаз расслабились. На секунду. Потом – обратно: стянутое, собранное.

Ели молча. Втроём. За стеной, в тени камня.

Лина разделила: три куска. Неравно – ей меньше. Второй раз. Рано для «всегда».

Вечером Аррин лёг рядом. Не вплотную – через шаг. Но рядом.

Солтар сидел между ними. Кинжал в руке. Стена гудела. Шов пульсировал. Колодец – за двором, далеко – молчал. Или не молчал.

На стене наверху – тень. Командор. Каждый вечер – на одном месте, неподвижный. Смотрел вниз. На двор. На детей. На Солтара у стены с кинжалом.

На тройку, которая спала в шаге друг от друга.

В южном углу – огонёк. Мальчик с тяжёлой челюстью. Не спал.

Глава 2 – Яд и кинжал

I

На вторую неделю двор раскололся.

Солтар видел – не вдруг, по частям. Мальчик с тяжёлой челюстью занял южный угол, где тень держалась дольше. К нему прибились двое. Потом ещё двое. Потом – длиннорукий, тот, у которого забрали ящерицу. Пришёл сам. Протянул корень. Мальчик с тяжёлой челюстью взял. Кивнул. Теперь длиннорукий ел каждый день.

Шестеро.

Они двигались – одновременно. Не как дети. Как скарабеи на стене: десяток тел, один ритм. Солтар наблюдал из-за колодца. Утром шестеро выстраивались полукругом у ворот. Кто уходил – проходил мимо. Кто возвращался – проходил мимо. Иногда мальчик с тяжёлой челюстью протягивал руку. Иногда – нет. Рука решала.

Не как крупный мальчик, у которого забирали мясо. Тот действовал один – размер тела, угроза. Другой расчёт. Здесь – шестеро, и шестеро двигались вместе. Один – главный. Пять – следуют. То же: крупный забирает, маленький отдаёт, инструктор записывает. Но узор – другой. Плотнее. Точнее.

В тени за стеной инструктор стоял с дощечкой. Жрец проходил мимо. Не задерживался.

На девятый день – тренировка. Парная. Инструктор тянул палочки из корзины. Мальчик с тяжёлой челюстью вытянул длинную.

– Кадим, – сказал инструктор.

Имя.

Кадим вышел на площадку. Ноги шире, чем показывал инструктор. Центр ниже. Тело знало стойку – другую стойку. Положение ступней, угол коленей, расстояние между пятками – не то, чему учили. Раньше. Откуда-то.

Первый противник – мальчишка с площадки, жилистый, быстрый. Атаковал – финт вправо, удар влево. Кадим не шевельнулся. Стоял. Когда лезвие прошло мимо – шаг вбок. Короткий. Перехват запястья. Сжатие. Кинжал – на песке.

Солтар смотрел на руки Кадима. Пальцы обхватывали чужое запястье – без лишнего усилия. Сжатие – ровно столько, сколько нужно для рычага. Не больше.

Три раза. Кадим отвечал одинаково. Одно движение. Одно и то же. Мальчишка атаковал по-разному. Ответ не менялся.

После третьего раза мальчишка стоял, опустив руки. Тёр запястье. Четыре белых пятна на покрасневшей коже.

Инструктор записал. Длинную черту по воску.

Площадка. Песок. Тень от стены – короткая, полуденная. Под песком, глубоко, далеко – давление. Ровное, привычное. Храм гудел из-под земли, еле слышно, на самом дне слуха. Стены площадки – тёплые. Камень помнил ладони. Тысячи тренировок, тысячи мальчиков, тысячи ударов – камень всё это впитал и стал тяжелее. Площадка была старше стен. Старше людей на ней.

Рядом – Лина. Руки скрещены. Щурилась.

– Он не дерётся, – сказала тихо.

Солтар посмотрел на неё.

– Он дрессирует.

Голос – быстрый, тон – выше обычного. Глаза сузились. Губы сжаты.

* * *

На одиннадцатый день Кадим взял Аррина.

Солтар был за стеной, у расщелины. Лина выманивала ящерицу прутом. Услышал голоса – несколько. Один – резкий, сорвавшийся. Тишина после.

Тишина была другая. Не та, в которой поёт колодец. Тишина, в которой все замерли и смотрят в одну точку. Плотная. Человеческая.

Когда вернулся – Аррин у восточной стены. Спина прямая. Колени вместе. Руки на коленях, ладонями вниз, пальцы растопырены. Подбородок поднят.

Пыль на лице. Левая скула – красная, набухшая. На рубахе у ворота – след ладони.

– Что? – спросил Солтар.

Аррин не повернул головы.

– Ничего.

Зрачки расширены. Дыхание – через нос, ровное, нарочито ровное. Мышцы шеи – напряжены. Руки – ладонями вниз, пальцы не сжаты.

Лина присела перед ним на корточки. Посмотрела на скулу. Потянулась. Аррин дёрнулся.

– Не трогай.

– Промыть надо.

– Не трогай.

Лина убрала руку. Встала.

Солтар сел рядом с Аррином. Молча. Через двор – южный угол. Кадим в центре. Ел. Не смотрел в их сторону.

– Он сказал, – начал Аррин. Замолчал. Мышца на скуле дёрнулась под пылью.

– Сказал, что я иду через его двор. Что Богиня учит смирению. Что надо попросить разрешения. Вслух. При всех.

Молчание.

– Я не попросил.

Лина вздохнула – через нос, бесшумно.

– А надо было, – сказала она.

Аррин повернул голову. Глаза – тёмные, блестящие. Влага на поверхности – не текла. Зрачки – большие, чёрные. Дыхание участилось.

– Надо было попросить?

– Надо было не подходить к ним одному. – Лина не отвела взгляд. – Ты ходишь через их угол каждое утро. К колодцу. Зачем? Обойди.

– Это мой лагерь тоже.

– Это ничей лагерь. Слушай. Их шестеро. У них территория, еда, инструктор записывает их как лучших. Нас – трое. Двор большой. Обойди.

Аррин посмотрел на неё. Потом – на Солтара. Потом – прямо перед собой.

– Я не буду обходить.

Лина открыла рот. Закрыла. Встала. Отряхнула колени.

– Дурак, – сказала она. Не зло. Устало.

Ушла к стене. Достала плоский камень. Начала разделывать ящерицу – быстро, привычно. Не смотрела на Аррина.

Солтар остался. Сидел рядом. Молчал. Аррин не шевелился. Прямая спина, поднятый подбородок. Пыль на лице. Красная скула.

Аррин сидел прямо, хотя мог лечь. Держал подбородок, хотя никто не смотрел. Не шёл промывать скулу, хотя вода – в двадцати шагах. Тело повреждено – не чинит. Ресурс есть – не берёт. Что-то держало его изнутри – не кости, не мышцы.

У стены – что-то мелькнуло. Солтар повернул голову. Шов между камнями – тот, что пульсировал ночью, когда он резал имена. Тонкий, как волос. Сейчас – тише. Днём всегда тише: шум детей, удары на площадке, голос жреца – всё это забивало. Но шов был. Ждал ночи.

Вечером – стена. Кинжал. Шестое имя.

Далия.

Девочка с коростой на подбородке – маленькая, из города. Упала на тренировке. Не встала. Жрец произнёс имя утром. Вспышка – короткая, тусклее, чем у Делена.

Остриё вошло в камень. Буквы – ровные, одной глубины. Руки знали. Шов под пальцами ответил – тепло, вибрация, мельком, на грани ощущения. Ночью было бы сильнее. Днём – только след.

Через двор – костёр Кадима. Шестеро вокруг. Огонь освещал лица – ровные, сытые. Длиннорукий смеялся, зажимая рот рукой. Кадим не смеялся. Глаза – на огне.

Потом – поднял. Через двор. На Солтара.

Тело не повернулось. Шея – напряжена, позвоночник ровный.

Кадим смотрел долго. Глаза сузились, зрачки – обычные, не расширены. Дыхание не участилось. Жилка на шее – ровная. Глаза двигались: на Солтара, на кинжал у его бедра, на стену с именами, обратно. Как инструктор у стены. Как жрец со свитком.

Кадим отвёл первым. Вернулся к огню. Сказал что-то одному из своих – тихо, ровно. Тот кивнул.

На стене – тень Командора. Неподвижная. Каждый вечер – одно место, один силуэт.

Между кинжалом и стеной – Лина. Через двор. Перед сном. Губы шевелились. Не молитва – ритм другой, сбивчивый, неровный. Звуки, которые не складывались в слова. Глаза закрыты. Руки обхватили колени.

Каждый вечер.

* * *

II

За стеной мир был полнее.

Двор, инструкторы, голоса, шестеро у южного угла – всё это оставалось за камнем, за тёмной горячей полосой, и впереди лежала пустыня. Песок, скалы, русла. И – то, что было под ними, в них, между ними. То, чего дети не видели.

Лина шла впереди. За стеной она двигалась иначе – шаг шире, голова выше, дыхание глубже. Однажды запрокинула лицо к небу, стояла так с закрытыми глазами, десять ударов сердца. Тряхнула головой. Пошла.

Солтар шёл за ней. Кинжал – в правой руке, лезвием вниз.

Жар начинался к полудню. Не тепло – присутствие. Воздух загустевал в двух ладонях над песком, и дети, которые охотились дальше по руслу, шатались, хватались за камни, садились. Лина вытирала лоб, щурилась. Пот стекал по вискам.

Солтар стоял в центре жара – и ему было прохладно. Не потому что тело не чувствовало. Тело чувствовало: раскалённый воздух, давление солнца на затылок, горячий песок сквозь подошвы. Но под воздухом, внутри жара – что-то другое. Дух полуденного жара дышал из-под земли, и Солтар стоял внутри его дыхания, и дыхание – не жгло. Знало его. Или не знало – просто не замечало.

Лина покосилась на него. На его сухое лицо. На рубаху без пятен пота. Ничего не сказала.