Аррин молчал. Дыхание – чуть быстрее обычного. Потом – шаг назад. Ещё один. Песок шуршал под ногами, тише, тише.

Солтар остался у стены. Семь имён под ладонью. Дух шва – еле-еле, на грани. Наверху, на стене лагеря, – тень Командора. Неподвижная.

III

На следующий день Лина стояла у пустого тюфяка.

Не Хатибова – другого. Южный угол, третий от стены. Тюфяк не убрали – не успели или забыли. Ткань – скомканная, с тёмным пятном у края. Лина наклонилась. Расправила край – медленно, двумя руками, разгладила складку. Потом – другой край. Подоткнула угол, как подтыкают одеяло.

Тюфяк пустой. Движения – лишние. Солтар видел: руки Лины делали что-то, для чего не было причины.

Лина выпрямилась. Посмотрела на юг – туда, куда смотрела всегда, когда думала, что никто не видит. Секунда. Повернулась. Пошла к костру.

* * *

Кадим пришёл к полудню.

С двоими из своих. Те – чуть позади, по бокам. Не телохранители. Просто рядом. Тени с кинжалами.

Мальчик у колодца – маленький, тощий. Обожжённые плечи, потрескавшиеся губы. Перед ним на тряпке – две ящерицы и горсть жуков, белёсых, жирных, выкопанных из-под камня.

Кадим остановился. Посмотрел на тряпку.

Не протягивал руку. Не говорил. Ждал. Лицо – спокойное, ясное. Глаза неподвижные. Двое по бокам – молча.

Мальчик поднял голову. Перевёл взгляд – с Кадима на двоих, на кинжалы у поясов, на инструктора в тени, на жреца у храмовой двери. Жрец не смотрел.

– Богиня даёт – Богиня забирает, – сказал Кадим. Тихо. Ровно. – Я – её рука.

Мальчик опустил глаза. Посмотрел на своих ящериц. На жуков. Руки на коленях – маленькие, грязные.

Взял ящерицу. Ту, что крупнее. Протянул.

Кадим взял. Кивнул. Развернулся. Ушёл. Двое – следом.

Мальчик сидел. Одна ящерица. Горсть жуков. Не плакал.

Жрец у храмовой двери повернулся. Пошёл внутрь. Дверь закрылась без звука.

* * *

Лина, Аррин, Солтар – у костра. Трое видели. Молчали.

Аррин заговорил первым. Тихо – для костра, не для двора.

– Он не просто забирает.

Лина повернулась.

– Что? – Голос быстрый, резкий.

– Смотри, – сказал Аррин. Пальцы переплетены на коленях, левая рука – в повязке. – Мог взять обе. Мог – всё. Но оставил. И слова. Слышала?

– «Богиня даёт – Богиня забирает», – процедила Лина. – Жреца наслушался.

– Нет. – Аррин покачал головой. – Не наслушался. Выучил. Тот мальчишка, – кивнул к северной стене, – наслушался. Повторяет, потому что верит. Кадим выучил – произносит, потому что работает.

Лина молчала. Ногти – обкусаны, пальцы сжаты на коленях.

– Он учит их отдавать, – сказал Аррин. – Не забирает – учит. Забирал бы – ненавидели. А так – привыкают. Одну ящерицу сегодня. Две – завтра. Потом – сами понесут. И решат, что так правильно.

Тишина. Угли потрескивали.

– Ему тринадцать, – сказала Лина. Тихо.

– Да, – сказал Аррин. – Тринадцать. И знает то, чему инструкторы учат годами.

Солтар слушал. Мальчик взял ящерицу, отдал. Кадим взял, ушёл. Два действия. Аррин видел больше. Солтар – нет.

Лина повернулась к Солтару. Глаза – сухие, прямые.

– А ты? – спросила она. – Хатиб. Мальчик у колодца. Всё это. Ты что-нибудь чувствуешь?

Солтар посмотрел на неё. Глаза сужены, влага на нижнем веке, тон – выше обычного. Ноздри раздуты. Пальцы вцепились в колено, костяшки побелели. Мышцы челюсти – напряжены.

– Не знаю, – сказал он.

Лина дёрнулась. Быстро – лицо, плечи, всё тело.

– Нет, – сказала она. Тише. – Ты знаешь. Просто назвать не умеешь.

Наклонилась к огню. Сняла мясо – привычно, пальцами. Разделила. Три куска. Солтару – больший.

– Ешь.

Он взял. Откусил. Тело жевало. Дух – молчал.

Лина ела и не смотрела на него. Пальцы – те, что делили мясо, – подрагивали.

IV

Ночью кричал мальчик у северной стены. Солтар замечал его раньше – на молитвах, в первых рядах. Губы двигались раньше жреца.

Крик – высокий, тонкий, оборванный. Оттуда, где он спал с первого дня. В первую неделю кричали многие. Потом – перестали.

Он – нет.

Солтар сидел у потухшего костра. Лина – на боку, лицом к стене, рука под головой. Аррин – на спине, дыхание рваное, глубокое.

Крик повторился. Короче, глуше.

Шаги. Мягкие, почти бесшумные. Из темноты у храмовой стены – фигура. Невысокая, сгорбленная. Двигалась без факела – знала каждый камень, каждую ложбину в песке. Запах – травы и благовония. Тело Солтара узнало раньше, чем глаза: Самира. Старшая жрица. Та, что пахла как храм.

Шаги стихли. Где-то у северной стены.

Голос – тихий, мерный. Молитва. Та самая, утренняя, но медленнее, ниже. Без торжественности. Для одного.

Богиня дала нам боль – мы отвечаем благодарностью.

Крик не повторился. Вместо – дыхание. Рваное, мокрое, со всхлипами. И постепенно – ровнее. Тише.

Самира шептала. Солтар не разбирал слов. Только ритм – монотонный, без пауз, обволакивающий.

Всхлипы стихли. Дыхание – глубокое, ровное. Сон.

Тишина. Самира не уходила. Солтар не слышал шагов – только тишину. Рука на лбу. Голос в темноте. Мальчик, который перестал кричать.

Потом – шаги. Медленные. Фигура прошла через двор. У храмовой двери остановилась. Лицо – в сторону Солтара.

Темно. Не видно. Но она смотрела.

Дверь закрылась.

* * *

Солтар сидел.

Ночной воздух – сухой, тёплый, неподвижный. Угли остыли. Над двором – небо. Много звёзд. Дети дышали – каждый по-своему, ровно, тихо, рвано, глубоко. Сорок два дыхания. Вчера – сорок три.

Глаза Солтара отвернулись. Сами. Не от двора – от места, где стоял Хатибов тюфяк. Впадина – тянула. Тело не хотело смотреть в ту сторону. Раньше совпадали. Сейчас – нет.

В груди – тяжёлое, тупое. Без названия.

Далеко, у северной стены, – ровное дыхание.

Рука, голос, сон. Три действия.

Впадины в песке к утру станут мельче. Через два дня – исчезнут. Лагерь забудет. Камень – нет. Камень помнит. Семь имён. Семь борозд.

И промежутки в рядах, которые никто не закрывал.

* * *

Рассвет. Серый, без солнца. Воздух – холоднее, чем днём, – держал запах золы и остывшего камня.

Командор спустился со стены.

Солтар видел: тень отделилась от парапета, прошла по лестнице – бесшумно, как всегда, – и вошла в лагерь. Впервые – внизу. За все недели – на стене, над двором, над детьми. Сейчас – между палатками. Мимо потухших костров. Мимо спящих. Шаг – ровный, длинный. Руки за спиной. Лицо неподвижное. Ни один ребёнок не проснулся.

У площадки Командор остановился. Инструктор стоял у площадки – проверял снаряжение на стойках: деревянные мечи, учебные щиты, шесты. Одно за другим, привычно. Поднял голову. Командор сказал что-то – тихо, коротко. Солтар не услышал. Инструктор слушал. Кивнул. Командор пошёл дальше.

Стена. Восточная, низкая. Семь имён – детские, корявые, разной глубины. Первое – уже стёршееся, забитое песком. Последнее – Хатиб – свежее, с белой пылью в бороздах.

Командор стоял. Смотрел. Руки – за спиной, пальцы сцеплены. Долго. Лицо – то же, что всегда: закрытое, каменное, без трещин.

Пальцы расцепились. Правая легла на камень – на первое имя. Делен. Провела по борозде. Убралась.

Повернулся. Ушёл. Лестница, стена, парапет. Тень на прежнем месте.

Глава 5 – Стая

I

Кадим пришёл на рассвете.

К колодцу, где очередь. Пять его мальчишек стояли полукругом, привычно, не теснясь – и занимали столько места, сколько заняли бы десятеро.

Аррин стоял третьим в очереди. Солтар – за ним. Лина ушла к западным камням – с рассвета, пока песок ещё держал ночную прохладу, ящерицы вялые и ловятся легче. Утренний порядок тройки: Лина добывает, Аррин стережёт, Солтар – между.

Кадим подошёл к колодцу. Не встал в очередь – подошёл. Мальчик впереди Аррина посторонился. Не его толкнули, не на него посмотрели – просто отступил.

Кадим опустил кожаное ведро. Верёвка скользнула через каменный край – мерный, привычный звук. Ведро стукнуло о воду. Кадим тянул, не торопясь, равномерно, перехватывая верёвку чистыми руками. Рукава закатаны до локтей. Предплечья – крепкие, загорелые, ни одной ссадины.

Поставил ведро на край колодца. Наполнил флягу. Двое из пятёрки наполнили свои. Третий, четвёртый. Пятый. Неспешно, по очереди, каждый – из того же ведра.

Аррин стоял. Ждал. Спина прямая, подбородок поднят, руки вдоль тела. Осанка принца. Левая рука – всё ещё в повязке, Лининой тряпке, потемневшей от пота и пыли. Пальцы зажили, но повязку не снимал. Солтар не спрашивал почему.

Кадим закончил. Заткнул флягу. Посмотрел на Аррина. Глаза скользнули по лицу – по скуле с рассосавшимся синяком, по повязке на руке, по прямой спине.

– Фетха, – сказал Кадим.

Слово упало в утреннюю тишину.

Аррин не дрогнул. Не сжал кулаки. Только подбородок поднялся – на волос выше, как будто невидимая нить потянула за макушку.

– Город рек, – продолжил Кадим. Голос ровный, негромкий. Говорил не для Аррина – для тех, кто слышал. А слышали – все. Очередь у колодца, пятёрка за спиной, трое у ближайшего костра. – Я слышал про Фетху. Красивый город. Богатый.

Он не усмехнулся. Не сощурился. Лицо – спокойное, чистое.

– Второй сын правителя, – сказал он. – Тот, которого не жалко.

Позвоночник Аррина стал прямее. Спина ровнее, плечи шире, подбородок выше.

Кадим развернулся. Пошёл мимо – не к Аррину, мимо, вдоль колодца, к площадке. Мимоходом, не замедляя шага:

– В Фетхе, говорят, младших сыновей учат кланяться старшим. На оба колена. Лбом в пол.

Остановился. Повернулся. Посмотрел на Аррина – прямо, открыто, без прищура.

– Покажи.

Тишина.

Колодец. Камень, мокрый по краю. Верёвка – неподвижная, ведро на дне. Утреннее солнце, косое, рыжее, било из-за стены и резало двор пополам: свет – тень, свет – тень. Аррин стоял на границе.

– Покажи, – повторил Кадим. Тише. Терпеливо. – Как кланяются в Фетхе.

Пятёрка стояла. Не двигалась – не нужно. Не угрожала – не требовалось. Пятеро – стена. Кадим – голос.

Аррин стоял. Прямая спина. Подбородок, поднятый так высоко, что шея натянулась, и жилка на горле билась – быстро, мелко. Руки – вдоль тела, пальцы вытянуты.

Солтар стоял за ним – в шаге, в двух. Мочки ушей – красные. Пальцы левой руки, скрытые повязкой, – стиснуты, тряпка побелела на костяшках. Дыхание ровное, но через рот. Ноздри раздуты.

– Нет? – сказал Кадим. – Может, забыл. – И добавил, уже отворачиваясь, уже уходя: – Ничего. Вспомнишь.

Ушёл. Пятёрка – за ним. Синхронно, не оглядываясь. Пять пар шагов в одном ритме.

У колодца – тишина. Мальчик, который посторонился, – стоял, глаза в песок. Не поднял. Ещё один – у стены, с пустой флягой, отвернулся. Третий – ушёл, не набрав воды.

Аррин стоял. Не двигался. Та же поза, те же вытянутые пальцы.

Потом Аррин наклонился к колодцу. Взял верёвку. Потянул ведро – рывками, одной рукой, правой. Левая висела. Ведро скрипело о камень. Вода плеснула через край – на руку, на рубаху. Аррин наполнил флягу. Заткнул пробку. Сунул за пояс.

Повернулся. Прошёл мимо Солтара. Близко – в полушаге. Не посмотрел. Не остановился.

Солтар не окликнул.

Пальцы на верёвке колодца – стиснуты. Красная полоса поперёк ладони, глубокая, от пеньки. Тело сжало. Он – посмотрел.

Аррин ушёл за восточную стену. Солтар набрал воды. Принёс к костру. Положил флягу у подстилки Аррина – рядом с глиняной, той, с трещиной. Сел.

Инструктор стоял у площадки. Смотрел на колодец. Черта в воске. Одна. Короткая.

* * *

II

Аррин вернулся к полудню.

Солтар не ходил за ним. Лина – тоже, хотя пришла с охоты раньше, бросила двух ящериц у костра и спросила: «Где?» Солтар кивнул в сторону восточной стены. Лина посмотрела туда – долго, прищурившись. Села. Стала разделывать.

Не пошла.

Аррин появился из-за стены. Шёл обычным шагом – не быстро, не медленно. Спина прямая. Подбородок – на месте, не выше, не ниже. Как будто утро у колодца случилось с кем-то другим.

Только глаза.

Солтар не сразу понял, что изменилось. Аррин сел у костра – на своё место, ноги скрещены, кинжал на коленях. Лина протянула мясо. Аррин взял. Ел. Жевал. Глотал.

Глаза смотрели на мясо, на руки, на огонь – и не видели.

Лина доела свой кусок, облизала пальцы, вытерла о песок. Посмотрела на Аррина. На Солтара. На Аррина.

– Что случилось?

Аррин резал мясо. Кинжалом – мелкие куски, одинаковые, аккуратные. Не поднял глаз.

– Ничего.

– Врёшь.

Кинжал замер. На секунду – лезвие в мясе, рука неподвижна. Потом – продолжил.

– Не твоё дело, – сказал Аррин. Ровно. Без злости.

Лина сжала зубы. Челюсть дёрнулась, желваки проступили.

Не спросила.

Посмотрела на Солтара. Быстро. Солтар не кивнул. Не качнул головой.

Она отвернулась. Подбросила ветку в костёр. Искры поднялись и погасли.

* * *

К вечеру Аррин не заговорил.

Не ел – после полудня. Не тренировался – остался у стены, когда инструктор вызвал отряды на площадку. Инструктор не окликнул.

Сидел у камня, спиной к двору. Та же осанка, тот же кинжал на коленях, неподвижные руки.

Лина подходила дважды. Первый раз – с водой. Поставила флягу рядом. Аррин не взял. Второй раз – просто села. Близко, в полушаге. Молчала. Сидела. Две минуты, три. Аррин не повернул головы. Лина встала. Ушла.

У костра – Солтар.

– Мы должны что-то сделать, – сказала Лина. Тихо. Зло. Сжатые зубы и сжатые кулаки в каждом слове. – Нельзя так. Нельзя, чтобы он просто сидел.

Лина сидела – ноги поджаты, руки на коленях, пальцы переплетены. Ногти обгрызены до мяса. Веснушки на скулах казались темнее от злости – или от света, рыжего, закатного.

– Сделать – что? – спросил Солтар.

– Не знаю. – Лина дёрнула плечом. – Что-нибудь. Поговорить. Заставить. Нельзя дать ему провалиться в это.

– В это?

– В это. – Она кивнула в сторону Аррина. На его спину, прямую, неподвижную, безупречную. – Вот в это. Когда сидишь и не ешь, и не говоришь, и думаешь что-то такое, от чего утром хуже, чем вечером.

Солтар молчал. Спина. Неподвижные руки. Фляга, к которой не притронулись.

– Он хочет быть один, – сказал Солтар.

Лина посмотрела на него. Глаза быстрые, цепкие. Но в них что-то дрогнуло.

– Это не ему решать! – прошипела она. Потом – тише: – Нельзя ему быть одному. Здесь те, кто один, – умирают.

Угли потрескивали. Закат ложился на стены – медный, тяжёлый. Тень Командора наверху – неподвижная, как каждый вечер.

– Что он сказал ему? – спросила Лина. «Он».

Солтар рассказал. Коротко: Фетха, второй сын, «покажи, как кланяются». Без оценок – у него не было оценок. Были факты: слова, тишина, спина Аррина.

Лина слушала. С каждым словом – тише. Лицо менялось: кожа натянулась на скулах, веснушки проступили ярче.

– Он знает, – сказала Лина. Почти шёпот. – Про семью. Откуда?

Солтар не ответил. Не знал.

– Он всё знает, – сказала Лина. – Про всех. – Она посмотрела через двор – на южный угол, где пятёрка сидела у своего костра, и Кадим – шестой, в центре. – Слушает. Смотрит. Запоминает. А потом – вот так.

Она подобрала камешек. Маленький, белый, округлый. Покрутила в пальцах. Сжала.

– Мы должны что-то сделать, – повторила Лина.

Камешек в её кулаке. Побелевшие костяшки. Аррин у стены – спина, кинжал, тишина.

Лина разжала кулак. Камешек лежал на ладони – белый, гладкий, с вмятиной от ногтя.

– Ладно, – сказала она. Бросила камешек в угли. – Ладно.

Встала. Пошла к Аррину.

Лина села рядом с ним – вплотную, плечо к плечу. Аррин не повернулся. Лина не заговорила. Сидела. Смотрела на стену, на храм за ней, на небо, которое меняло цвет – от медного к лиловому, от лилового к серому.

Десять минут. Или больше. Солтар не считал – следил.

Аррин не повернулся. Не заговорил. Но через какое-то время – Солтар не заметил когда – его плечо чуть сдвинулось. К Лине. На ширину пальца. Не прижался – коснулся.

Лина не шевельнулась. Сидела. Дышала. Была рядом.

Солтар отвернулся. Посмотрел на костёр. Угли дотлевали – красные, мелкие, подёрнутые серым пеплом. Не подбросил веток. Пусть.

Что-то давило под рёбрами. Он отвернулся.

Через двор – Кадим. Сидел у своего огня, лицо в отблесках. Один из пятёрки рассказывал что-то – тихо, наклонившись. Кадим слушал. Кивнул. Короткое слово – не разобрать. Тот, кто рассказывал, выпрямился. Ушёл.

Кадим поднял глаза. Через двор – на восточную стену. На Аррина с Линой, сидящих плечо к плечу.

Лицо – ничего. Спокойное, ясное.

Отвернулся. Взял флягу. Пил – медленно, заткнул, положил на место.

* * *

III

Мальчика звали Эшар.

Солтар узнал имя потом – от жреца, на вечерней молитве, из свитка, который разворачивали уже привычно, каждые два-три дня. Маленький свиток, с ладонь. Тот же голос. Имя – новое. Одно.

Утром Эшар ещё был жив.

На тренировке он был заметен – мелкий, темноволосый, с обожжёнными плечами. Три недели – а кинжал в его руке по-прежнему прыгал. Блок – мимо. Удар – коротко, без силы. Выпад – и кинжал уходит вправо, потому что кисть не держит.

Инструктор стоял в трёх шагах. Смотрел. Дощечка в руке – но не писал.

Эшар поднимался после каждого падения. Не быстро, не яростно – обречённо. Руки в песке, колени в песке, вдох, встал. Поднял кинжал. Встал в стойку – кривую, с развёрнутым локтем, которую инструктор поправлял в первый день и перестал поправлять на третий.

Его ставили в пару с сильными. Инструктор выбирал. Каждый день – новый, крупнее, быстрее. Эшар падал. Вставал. Падал. Кровь на губе, песок в волосах, кинжал в руке, которая тряслась.

После очередного падения Эшар встаёт – медленнее, чем вчера, медленнее, чем час назад. Колено – в песок, ладонь – в песок, вдох. Поднялся. Кинжал – перед собой. Лезвие дрожало.

Партнёр ждал. Скучал – руки опущены, вес на одной ноге. Не злой, не жестокий. Просто – ему нечего делать с мальчиком, который не может ни ударить, ни уклониться.

– Лина, – сказал Солтар. Тихо. Она стояла рядом – после спарринга, пот на лбу, кинжал у пояса.

– Вижу, – сказала она. Прищурилась. – Мы можем взять его к себе.

Солтар посмотрел на неё. Потом – на Эшара, который снова упал, снова встал. На его партнёра, который ждал. На инструктора, который даже не поднял головы.

– Он не выживет, – сказал Солтар.

Лина повернулась к нему. Резко.

– Ты не знаешь.

– Три недели. Он не стал лучше.

– И что? Аррин тоже не мог поставить ловушку. А теперь —

– Аррин умеет драться.

Лина замолчала. Сжала губы. Веснушки на скулах проступили ярче – злость или солнце.

Солтар не отвёл глаз. Эшар не станет лучше. Три недели в лагере, три недели тренировок, и кинжал в его руке прыгает так же, как в первый день.

– Мы можем хотя бы —

– Лина.

Она смотрела на него. Глаза – мокрые, злые. Не заплакала. Сглотнула.

– Ненавижу, когда ты прав, – сказала она. Тихо, себе.

Эшар стоял на площадке – кинжал перед собой, лезвие дрожит. Солтар смотрел на него, и что-то сдвинулось. Давление – тупое, тёплое, под рёбрами. Тяжесть вокруг мальчика, как воздух перед грозой. Раньше он знал бы точно: что это, когда, откуда. Сейчас – мутно. Рябь на воде, которая могла быть ветром. Могла быть рыбой. Было? Показалось? Давление ушло. Солтар моргнул – и ничего. Площадка, жара, мальчик с кинжалом.

Он не сказал Лине.

* * *

К полудню Эшара увели.

Не с площадки – с полосы за стеной, где претенденты бегали по жаре, по камням, с кинжалом в руке. Бежали – кто мог. Эшар споткнулся на третьем круге. Упал. Не на колени – лицом, плашмя, руки не успели. Лежал. Песок прилипал к мокрому лбу, к губам, к ресницам. Дышал – часто, рвано, со свистом. Не встал.

Инструктор подошёл. Присел. Потрогал шею – двумя пальцами, быстро. Встал.

– Не годен.

Жрец вышел из тени у храмовой стены. Молодой, с узким лицом – тот же, что уводил Хатиба. Присел рядом с Эшаром. Рука на плече. Губы – слова, которые Солтар слышал через полдвора:

– Богиня говорит с тобой через тело.

Эшар лежал. Не плакал. Лежал и смотрел в песок. Глаза открыты, сухие.

Жрец помог ему встать. Повёл – к храму, к низкой двери. Эшар шёл. Маленькая фигура в серой рубахе, мокрая от пота, с песком на лице и ресницах.

Солтар стоял у стены. Лина рядом. Аррин – нет. Аррин тренировался – на площадке, в паре, с копьями. Удары шли шире, чем с кинжалами, и блоки – по-другому, всем древком.