Паук запомнил. Нить для Солтара ещё не сплетена. Но место – есть.

Лина бросила тюфяк к стене. Разложила змеиное мясо на камне – оставшееся, то, что Аррин принёс. Разделила.

Три куска. Неравных.

Солтару – длинный, мясистый, с хребтовой частью. Аррину – чуть меньше, с рёбрами. Себе – хвост. Тонкий, жилистый, с полоской жира.

Солтар увидел. Вчера Лина разделила ящериц – ему больше, себе меньше. Сегодня – змею. Ему – больше. Ей – меньше. Два раза.

Аррин посмотрел на свой кусок. На кусок Лины. Открыл рот.

– Не начинай, – сказала Лина. Не повернулась.

Аррин закрыл рот. Взял свой кусок. Отрезал треть и положил перед Линой. Молча.

Лина опустила глаза на мясо. На Аррина. Снова на мясо.

– Идиот, – сказала она. Тихо. Взяла.

Солтар ел медленно. Змеиное мясо – холодное, жёсткое, с привкусом дыма. Жевал одной стороной – челюсть слева ещё болела. Аррин жевал напротив, прислонившись к стене. Лина – между ними, скрестив ноги, сидя на тюфяке. Ела быстро, откусывая большие куски, не разрезая.

– Нас записали, – сказала Лина с набитым ртом. – Инструктор. Вчера. «Группа Солтара, разрешённая охота, одна змея».

Аррин хмыкнул.

– Группа Солтара? – спросил он.

– Его имя первым, – сказала Лина. – Он убивал. Ты таскал. Я нашла. Порядок не мой – ихний.

Аррин посмотрел на Солтара. Солтар жевал.

– «Ихний» – это не слово, – заметил Аррин.

– Заткнись и ешь.

Помолчал.

– Евойный, – добавил Аррин тихо.

Кусок змеиной шкуры прилетел ему в лоб.

Ели. Над головой нити подрагивали – мальчик, ещё мальчик, девочка с обожжённой рукой. Паук не шевелился.

Лина доела. Облизала пальцы. Встала.

Остановилась. Левая рука Аррина – на колене. Два пальца – распухшие, синие.

– Покажи.

Аррин убрал руку.

– Покажи.

Вытянул. Лина взяла за запястье. Повернула. Указательный и средний – вдвое толще остальных. Кожа натянутая, блестящая.

– Дурак. – Тихо, сквозь зубы. – Каждый раз одно и то же.

Оторвала полоску от подола – зубами, коротким рывком. Замотала пальцы – быстро, плотно, два слоя. Аррин не дёрнулся. Завязала.

– Ещё раз полезешь – сама сломаю. – Отпустила руку. Отвернулась.

– Вода, – сказала она. – Потом руки.

Вышла. Солтар слышал: шаги по камню, скрип песка, плеск воды. Лина мыла руки. Долго. Дольше, чем нужно для того, чтобы смыть жир и кровь. Плеск, ровный, ритмичный, продолжался. Движений больше, чем требовала грязь.

Аррин кашлянул. Тихо, сухо, коротко. И пальцы Солтара сжались – в кулак, оба, мгновенно. Колено качнулось – к Аррину, полшага, прежде чем дух заметил. Дух посмотрел на кулаки. На ногу, сдвинувшуюся без приказа. Костяшки побелели. Зачем? Аррин кашлянул – и тело напряглось. Связь – невидимая.

Разжал пальцы. Медленно. Один за другим.

Аррин кашлянул снова. Пальцы не сжались. Дух ждал – и тело, пойманное за ожиданием, промолчало.

II

Она пришла вечером.

Запах – раньше глаз, раньше рук. Травы. Благовония. Что-то сладковатое, дымное, тяжёлое. Тело узнало раньше, чем дух увидел лицо: этот запах был оттуда. Из храма. Не храмовые стены, не давление того, что внизу, – а верхний слой, человеческий: курения, масло, смола. То, чем жрецы закрывали настоящее. Тело вдохнуло – и кожа на руках покрылась мелкими бугорками. Дух не знал, почему. Тело – знало: этот запах значил храм. Значил близко.

Потом – руки. Узловатые, сильные, с набухшими жилами. Руки, которые работали долго. Лицо: морщинистое, тёмное, сухое. Глаза – ясные, тёплые. Такие глаза Солтар видел у Лины, когда она смотрела на раненого Аррина: влага на поверхности, мышцы вокруг расслаблены, зрачки – широкие. Похожий узор. Другой человек.

Жрица. Белая полоса на рукаве. Ткань – выцветшая, застиранная, старше любого ребёнка в лагере.

– Солтар, – сказала она. Голос – низкий, мягкий. Не приказ. Приглашение. – Я – Самира.

Солтар смотрел.

– Я слышала тебя. В первый день, – сказала Самира. Присела рядом – медленно, с хрустом в коленях. Устроилась на камне у стены. Руки – на коленях, спокойные. – На молитве. Отец Горен читал литургию, и ты произнёс слова. Все слова. С первого раза.

Солтар ждал. Слова жрицы входили через уши и оставались.

– Дети учат молитвы неделями, – сказала Самира. – Месяцами. Путают. Переставляют. – Она наклонила голову. Глаза – те же, тёплые, ясные. Внимательные. – Ты произнёс их так, будто знал всегда.

Тишина. Ветер тронул пыль у порога. За стеной – голоса, далёкие, неразборчивые. Шаги. У дальней стены Лина повернула голову – коротко, на звук чужого голоса – и замерла.

– Откуда ты знаешь слова? – спросила Самира.

Солтар открыл рот. Тело знало ответ – горло, язык, губы помнили, как эти слова произносятся. Дух знал – иначе: молитвы были. Не выучены, не услышаны. Были – как камень есть, как вода есть. Слова лежали внутри, старше тела, старше лагеря. Часть того мира, который сжали в кость и мышцу.

– Они были, – сказал Солтар.

Самира помолчала. Потом – мягче, тише:

– На восточной стене. Имена. Шесть. Отец Горен спрашивал – кто режет камень.

Тело замерло. Ни вдоха, ни движения.

– Я, – сказал Солтар.

Самира не переспросила. Не нахмурилась. Что-то сдвинулось на лице – губы дрогнули, подбородок чуть приподнялся. Она смотрела на него – долго, не отводя глаз. Тот же узор, что у Лины: влага, расслабленные мышцы, широкие зрачки. Но Лина так смотрела на раненого. Самира – на целого.

– Были, – повторила она. Тихо, как для себя.

Потом улыбнулась. Улыбка – настоящая: морщины вокруг глаз собрались, углы рта поднялись, зубы – неровные, желтоватые. Лицо изменилось – стало мягче, круглее.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросила Самира. – Повязку сменить. Воды. Мазь для укуса – у меня есть, с маслом.

– Нет, – сказал Солтар.

Самира кивнула. Встала – с тем же хрустом, медленно. Положила руку ему на макушку. Ладонь – тёплая, сухая, тяжёлая. Запах усилился: травы, дым, храм. Тело замерло. Этот жест, эта тяжесть руки на голове – тело знало его. Откуда? Дух не помнил. Тело – помнило. Что-то из того времени, которое тело прожило до собирателя. Давно. Чья-то рука, тёплая, на макушке. Ладонь, которая значила.

Самира убрала руку. Повернулась к выходу.

– Самира, – сказал Солтар.

Она остановилась.

– Ты пахнешь – как там, – сказал он. Кивнул в сторону храма.

Самира обернулась. Лицо – неподвижное. Потом – снова та улыбка, от которой морщины собирались и глаза сужались.

– Тридцать пять лет, – сказала она. – Въелось.

Вышла. Запах остался – ещё секунду, две. Потом – пыль, пот, сухая трава. Казарма.

Лина стояла у стены. Руки скрещены на груди. Смотрела вслед Самире.

– Жрица, – сказала она. Тон – ровный. Но рот – сжатый, узкий. – Будь с ней осторожнее.

Солтар посмотрел на Лину. На рот. На скрещённые руки.

– Они тёплые, – сказала Лина. – Все. Тёплые и добрые. А потом записывают, кто с кем дружит. Кто плачет. Кто молится. – Она отвернулась. – Мама говорила: если священник спрашивает, как дела, – он не спрашивает, как дела.

Солтар не ответил. Запах храма ещё стоял в ноздрях – глубже, чем пыль лагеря, глубже, чем пот. Тело хранило его – цепко, неохотно отпуская.

III

Ночь.

Лагерь спал. Дыхание – двадцать три рта, двадцать три ритма, ни один не совпадал. Храп в дальнем конце – тяжёлый, булькающий. Бормотание – две подстилки левее. Кто-то скулил во сне – тихо, сквозь зубы.

Аррин лежал на спине. Прямой, вытянутый, руки вдоль тела. Даже во сне – прямая спина. Дыхание – ровное, глубокое, с хрипотцой в конце каждого выдоха.

Лина – на боку, лицом к Солтару. Рука под головой. Дыхание – тихое, с присвистом.

Солтар не спал. Сидел, привалившись к стене, колени к груди. Кинжал – на камне рядом, в чехле из змеиной кожи. Лина сшила днём – из содранной шкуры, грубо, кривыми стежками, но кинжал влез.

Тишина.

И в тишине – звук.

Не звук. Ниже звука. Ниже слуха. В трещине стены – выше головы, над третьим камнем – капля. Одна. Раз в сто ударов сердца – собиралась, набухала, отрывалась. Падала на камень – без плеска, без стука. Пела. Тихо, ниже, чем может взять ухо. Но Солтар – не ухом. Тем, что осталось от настоящего слуха. Капля пела – одну ноту, длинную, тёмную, как дно колодца.

И в стене напротив – ответ.

Другая капля. Другая трещина. Другая нота – выше, светлее, короче. Ответ приходил с задержкой: тридцать ударов сердца. Капля в стене пела. Капля напротив – отвечала. Между ними – разговор. Не человеческий, не духовный – водный. Разговор, который длился дольше, чем стоят стены. Дольше, чем стоит лагерь. Вода говорила с водой через камень, через трещины, через годы. Медленно. Терпеливо. Ни одна капля не торопила другую.

Солтар слушал. Мир был правильным. Дыхание детей – шум, фон. Капли – настоящее. Древнее, глубокое. Разговор, которому не мешали ни стены, ни люди, ни время. Капля – ответ. Капля – ответ. Вечно.

– Солтар.

Шёпот. Лина. Глаза – открытые, блестящие в темноте. Не спала.

– Ты не дышал, – сказала она.

Угли в жаровне у двери потрескивали. Тихо. Рыжий свет – полоской по полу. Тени – длинные, неподвижные.

– Минут пять, – сказала Лина. Шёпотом. – Может, больше. Я считала. Грудь не двигалась. Вообще.

Солтар опустил взгляд на грудь. Рубаха – серая, бесформенная. Попробовал заметить: двигается ли. Не заметил. Вдохнул – нарочно, сознательно. Воздух вошёл. Грудь поднялась. Выдохнул.

– Сейчас дышишь, – сказала Лина. – Вижу. Но до этого – нет. И позавчера – тоже. Я проверяла.

Тишина. Капля в потолке набухла, оторвалась, упала. Нота – длинная, тёмная.

– Может, яд, – сказала Лина. Тише. – Мама говорила – бывает, от яда тело по-другому работает. Ночью. Замедляется.

– Может, – сказал Солтар.

Лина смотрела. Долго. Глаза – тёмные, неподвижные. Губы – сжатые.

– Ты не такой, как все, – сказала она. Не вопрос. Не обвинение. Голос ровный, тихий.

Тишина.

– Если умрёшь, потому что забыл дышать, – я тебя убью.

Солтар не ответил. В потолке капля собиралась. В стене – тишина. Ответ запаздывал.

Лина повернулась на спину. Рука вытянулась – из-под головы, вдоль тела. Ладонь – раскрытая, пальцы расслаблены. Обкусанные ногти. Ссадина на запястье – старая, подсохшая, с тёмной коркой. Тонкая, длинная, от основания ладони к локтю. Не от кинжала – от камня. Края неровные, рваные.

Солтар смотрел на ссадину.

В потолке – капля. Пела. Та же нота.

В стене – молчание. Ответ не приходил. Тридцать ударов. Сорок. Пятьдесят.

Солтар смотрел на запястье Лины. На корку. На кожу вокруг – загорелую, в мелких белых шрамиках, в песчинках, въевшихся в поры. Пальцы – короткие, крепкие. Тёмная полоска грязи между средним и безымянным.

Капля допела. В стене – тишина. Ответа не было.

Впервые.

Капля оторвалась. Упала. Пропела – одна, без ответа. Нота повисла в тишине, ни к кому не обращённая.

Солтар повернул голову к стене. Темнота. Камень. Трещина – сухая? Влажная? Не видно. Не слышно.

Лина лежала рядом. Рука – вытянутая, ладонь раскрытая. Дышала – ровно, глубоко. Присвист – тихий, мягкий.

За стеной – храм. Силуэт на фоне звёзд. Гул – далёкий, ровный.

Солтар не встал. Не пошёл к храму.

Остался.

Смотрел на руку Лины – на ссадину, на обкусанные ногти, на полоску грязи между пальцами. На лицо – спокойное, мягкое, с тенью от ресниц на скуле. На дыхание – подъём, спад, подъём, спад.

В потолке капля собиралась. Оторвалась. Пропела – одна. Без ответа. Без ответа. Без ответа.

Капля допевала одна.

* * *

Утром жрец ударил по щиту – и не запел.

Глава 4 – Пустые палатки

I

Голосов стало меньше.

Не тише – меньше. Хор был тот же: жрец вёл, дети повторяли. Но внутри хора – дыры.

«Богиня дала нам свет – мы отвечаем верой.»

Сорок три. Вчера – сорок пять.

«Богиня дала нам боль – мы отвечаем благодарностью.»

В рядах – промежутки. В ширину ладони. В ширину тела. Никто не сдвигался, чтобы закрыть.

«Богиня дала нам друг друга – мы отвечаем жертвой.»

Солтар произносил. Губы начинали раньше жреца – на полслога, на вдох. Тело Солтара не замечало. Дух – тоже. Рот знал молитву. Изнутри, не снаружи.

«Мы – глина. Она – руки. Что слепит – то правильно.»

Под коленями – камень площадки. Под камнем – далёкий, ровный гул. Оно. Слабее, чем в храме, тише, чем ночью. Но – здесь. Как всегда.

Жрец кивнул.

* * *

– Кинжалы.

Инструктор – невысокий, жилистый, с длинным шрамом от виска до челюсти. Встал на краю площадки. Факел в держателе за его спиной – жрец отмеряет по нему время полуденной молитвы. Когда догорит до третьей отметки – на колени.

Сорок три руки потянулись к поясам. Солтар взял свой. Рукоять костяная, в мелких трещинках. Лезвие – тусклое, с царапинами.

– К губам.

Инструктор поднял кинжал. Плашмя, лезвием вверх. Коснулся губами плоской стороны.

– Ты – продолжение моей руки. Моя рука – продолжение воли Богини.

Солтар прижал лезвие к губам. Металл – холодный. Привкус железа и пыли. Произнёс.

Кинжал дрогнул.

Не в руке. Вибрация прошла по лезвию – от острия к рукояти, – и металл стал теплее. На мгновение. Тепло – не от ладони, не от солнца. Изнутри. Из того же места, откуда шёл гул под храмом. Оно отозвалось. Через камень площадки, через подошвы, через руку – в кинжал. Отклик. Короткий, как вспышка смерти. Только – тёплый.

Солтар отнял лезвие. Посмотрел. Тусклый блеск. Царапины. Песчинка в бороздке у рукояти. Ничего. Но тепло ещё держалось в ладони – секунду, две.

Пальцы разжались. Сами. Кинжал качнулся в ладони – едва не выпал. Рука отдёрнула лезвие от лица – быстро, резко. Как от укуса. Дух не просил. Тело – убрало.

Никто не заметил. Лина рядом убирала кинжал. Аррин уже повернулся к площадке.

Через двор – Командор. Стоял у стены, руки за спиной. Секунду – смотрел на Солтара. Потом отвёл глаза.

Секунда была.

* * *

Мальчика звали Хатиб.

Солтар видел его раньше – как видел всех: фигура в серой рубахе, лицо среди лиц. Хатиб спал у северной стены, один. Ел мало. Ходил на тренировки, молился, не прибился ни к кому. Тихий, маленький. В одном ряду с камнем и кинжалом.

На тренировке его поставили против одного из пятёрки Кадима. Крупнее на голову. Тяжелее вдвое. Инструктор поставил – инструктор решает.

Хатиб поднял кинжал обеими руками. Так держат те, кому не хватает силы в одной.

Тот ударил. Лениво, с замахом. Хатиб отступил. Споткнулся. Кинжал перед собой – не для удара, для стены. Лезвие дрожало.

Второй удар. Хатиб блокировал – криво. Клинок скользнул по клинку. Толчок плечом. Хатиб – на колено. Встал. Кинжал – всё ещё в руках.

Третий.

Лезвие вошло в плечо, под ключицу, справа. Неглубоко. Два пальца. Хатиб посмотрел вниз. На кинжал в своём плече. На чужую руку. На кровь, которая потекла не сразу – через секунду, как будто тело ждало.

Тот выдернул. Отступил.

– Не годен, – сказал инструктор. Не Хатибу – дощечке в руке. Черта по воску.

Жрец подошёл. Молодой, с узким лицом. Присел. Положил руку мальчику на здоровое плечо.

– Богиня говорит с тобой через тело, – сказал жрец. Тихо. – Боль – её голос. Слышишь?

Хатиб кивнул. Кровь капала в песок.

– Идём.

Жрец увёл его. В сторону храма, к низкой двери у восточной стены, куда водили раненых и откуда выносили тела. Хатиб шёл, прижимая руку к плечу. Маленькая фигурка в серой рубахе, бурое пятно расползалось от ворота.

И – дыхание Солтара участилось. Само. Грудь поднималась чаще, быстрее. Воздуха хватало – тело не задыхалось. Но ритм изменился. Дух не просил. Тело ответило – не ему.

Тренировка продолжилась.

К вечеру Хатиба не стало.

Жрец вышел перед закатной молитвой. Свиток в руке – маленький, с ладонь.

– Хатиб, сын Ирмеля.

И – вспышка. Но другая. Тусклая. Делен горел ярко. Имя существовало секунду: чистое, звенящее. Собиратель тянулся. Сейчас мелькнуло. Было – и нет. Руки Солтара дёрнулись – привычно, по инстинкту. Пальцы сомкнулись на пустом. В прошлый раз – почти дотянулись. Сейчас – нет.

Жрец свернул свиток.

– Богиня любит его больше, чем мы можем понять, – сказал жрец. Голос – глубже, чем утром. – Слишком слаб, чтобы служить в этом мире. Слабость – не грех. Богиня забрала его. Совершенен.

Дети молчали. Потом – всхлип, задушенный, стиснутый зубами. Ещё один. Мокрые звуки.

Солтар стоял. Рядом – Лина. Губы сомкнуты, глаза на жреце. Не плакала. Не молилась. Смотрела.

Аррин – левее. Руки вдоль тела. Кулаки сжаты. Костяшки – белые.

Жрец закрыл глаза. Прижал ладони к груди.

– Богиня, я прожил этот день. Если ты заберёшь меня ночью – я готов. Если оставишь – я буду достоин.

Сорок два голоса. Кто-то срывался. Пятёрка Кадима – ровно, размеренно. Кадим стоял в первом ряду, глаза открыты, смотрел на жреца прямо.

Солтар произнёс. Слова пришли. Но – не раньше жреца. Губы задержались на полшага. Впервые.

II

Палатку Хатиба сложили утром.

Двое – молча, быстро. Ткань – серая, в пятнах пота и песка – легла в мешок. Колышки выдернули, верёвки смотали. Двадцать вдохов.

На месте, где стоял тюфяк, – впадина. Не в песке. В воздухе. Солтар проходил мимо – и почувствовал: мир здесь просел. Чуть. На толщину вдоха. Там, где лежал мальчик, воздух стал тяжелее – и одновременно пустее. Тянул тепло из-под ног. Тихо, голодно, как тлеющий уголь в золе.

Солтар остановился. Постоял. Впадина тянула – не как храм, не как вспышка смерти. Иначе. Мельче. Тень жизни, которой нет, – слабая, размытая, без имени.

Пошёл дальше.

Ещё одна. У западной стены – между двумя занятыми тюфяками. Впадина мельче: здесь умерли раньше, несколько дней назад. Уже почти ничего. Ещё – у колодца. Ещё – у входа на площадку. Тело считало – ноги останавливались на каждой, на секунду, как привычный шаг по знакомым камням. Дух не просил. Тело шло, и ноги знали, где остановиться.

Шесть впадин.

* * *

За казармой – отбросы. Кости ящериц, шкурки, жилы. Мухи.

Тысячи. Жужжание – густое, маслянистое, – заполняло воздух, как гул заполнял камень храма. Дети обходили стороной. Аррин морщился, прикрывая нос рукой. Лина – нет: шла мимо, не глядя, ногти обкусаны до мяса, пальцы – в кулаках.

Солтар остановился.

Под мухами – тень. Не от облака. Не от стены. Большая, древняя, гудящая. Тысячи мух – сверху, мельтеша, суетясь, садясь на кости и взлетая. А под ними – тень. Знающая мёртвое. Первая у каждого тела.

Солтар стоял. Смотрел.

Потом – запах.

Он пришёл не сразу. Сначала – жужжание, потом – тень, и только потом, через три вдоха, – запах. Сладковатый, тяжёлый, жирный. Тело Солтара скрутило. Желудок сжался – резко, больно, как кулак. Рот наполнился слюной. Горло стиснулось.

Тошнота.

Солтар отступил. Вдохнул чистый воздух. Тошнота отступила – медленно, неохотно.

Смерть – вспышка. Чистая, мгновенная. Так было всегда. Здесь – не вспышка. Тяжёлое, густое, через нос, через горло. Тело знало это. Дух – нет.

* * *

Вечером – кинжал, камень.

Стена – та же, у восточного края двора. Шесть имён – детские, корявые, разной глубины. Солтар присел. Остриё к камню.

Хатиб.

Шесть букв. Камень поддавался – песок сыпался в борозды, белый на тёмном. Солтар выдувал его коротким выдохом. Буква за буквой. Дух шва под ладонью пульсировал – тише, чем раньше. Тише, чем при первом имени. Или Солтар слышал хуже.

Шаги за спиной.

– Зачем?

Аррин. Три шага, руки скрещены. Смотрел на камень.

Солтар не обернулся. Закончил последнюю букву. Провёл пальцем по борозде.

– Зачем ты это делаешь? – повторил Аррин.

Тело развернулось. Само – дух не решал. Тело посчитало вопрос важным. Аррин стоял – прямая спина, подбородок поднят, складка между бровей.

– Он умер, – сказал Солтар.

– Все умерли. – Аррин кивнул на стену. – Семеро. Скоро – больше. Будешь писать всех?

– Да.

Аррин смотрел. Долго. Губы сжаты.

– Камень не поможет, – сказал он. Тише.

Солтар положил ладонь на имя. Камень – тёплый, шершавый. Семь имён. Семь борозд.

Аррин молчал. Дыхание – чуть быстрее обычного. Потом – шаг назад. Ещё один. Песок шуршал под ногами, тише, тише.