Глава 5

Глава 5.

Открыв глаза, я увидел , что лежу на грядках с какой то, то ли репой, то ли брюквой раскинув руки, в лицо ярко светило солнце, было жарко и как-то парно, как в бане, страшно болела голова. С трудом сев, а в моей жизни это становится приятной привычкой – приходить в себя не пойми как, и не факт что ясно где, я посмотрел на свои руки, тонкие как у девчонки с припухшими пальцами, с обломанными ногтями с траурной каймой грязи под ними и перевел взгдяд на странное то ли платье то ли балахон одетые на мне прямо на голое тело, на голове у меня была соломенная панама в форме пирамиды.

– Папа, , Онюдо снова в обморок упал! завопил девчачий голос чуть подальше от меня, я подскочил и обнаружил валявшуюся около меня то ли мотыгу, то ли палку копалку, какой то сельхоз девайс незнакомой мне модели.

– Паап, он каждый день так падает, продолжала неугомонная визгунья, никакого толку в поле от него нет, отвернемся а он то ли упал, то ли прикидывается и просто отдыхает.

– Тяжело шлепая сандалями на босу ногу, сухой старик с козлячьей бородой в таком же наряде как и я, то есть коричневом балахоне и соломенной панамке, подошел ко мне, ощупал мне голову, понажимал на живот и в упор уставился на меня.

– Что  тобой , отвечай! работать сможешь или нет? я не намерен кормить тебя даром.

–Хм, ласково тут я погляжу,  я постарался пободрее вылупиться на старикашку и попытался открыть рот и прохрипел – Я в порядке.

Дедуган схватил меня за руку и поволок с поля, представлявшего из себя просто бесконечные грядки с морковью, свеклой и  еще чем-то. Поле сменилось тропинкой в густом кустарнике, которая попетляв вынырнула на плоскую утоптанную площадку со стоящими на ней глинобитными хижинами  под соломенными крышами, хижины были кособокие и какие то несуразные как поделки детей аутистов.

– и чему же я здесь нахрен научусь! среди говна и говняного земледелия, старикашка выволок меня за пределы деревушки и потащил к небольшому мостку через протекавшую неподалеку речушку, мост был шикарный – даже не из говна и палок, а из говна и веревок, у моста, толкнув меня как следует, отчего ноги мои подкосились и я брякнулся на задницу, дед буркнул – иди..

– Куда?

– А куда хочешь, мне такой неработь не нужен, зря я тебя подобрал на дороге две луны назад, толку никакого, только обьедаешь меня. Иди иди и помни мою доброту – сандали можешь оставить себе.

и правда на ногах у меня были какие то стремные плетушки из той же соломы.

Отвернувшись от деда урода, я поплелся через шатающийся мосток куда глаза глядят, а глядеть было на что – всюду куда ни падал глаз земля была обработана просто с маниакальным упорством, каждый клочок хоть под каким углом покрывали поля-заплатки, они перемежались маленькими прудами скорее всего  с рыбой , и повсюду были такие же как этот мерзкий дед – земледел, жилистые люди без возраста , одетые в коричневые тряпки, кто босой, кто в сандалетах и все , что говорится, гнули спину.

В глаза бросалось полное отсутствие хоть каких нибудь признаков современности среди этого аграрного рая – ни тебе столбов с проводами, ни шума автомашин, ни каких признаков, что где то неподалеку есть дорога или производство. Идиллия – земля , удушливый как в парной климат, солнце напекающее башку и общий уровень развития всего вокруг чуть выше бронзового века. Хотя вот и цивилизация – столб пыли, дробный стук копыт и всадник летящий между полей прямо на встречу мне, я успел разлядеть только перекошенное лицо, богатый пластинчатый доспех с яркими тканевыми вставками и вечный атрибут власти – плеть в руке.

– С дороги, плесень крестьянская! замах плетью и хрясь! бедная моя голова , подумал я проваливаясь в очередное забытье.

Пришел я в себя от дикого холода- ноги свело так, что они не разгибались в коленях, дополнительно меня кто-то  ощупывал твердыми, как дерево пальцами,

– парень вроде жив, Юки , Рино, тащите его , пошли

– зачем он нам, Такуми?

– будет гонином вместе с вами, а попробует удрать, тогда у нас появится новый обезвреженный.

Меня с удивительной легкостью подняли как куль с соломой и, судя по упертому в живот каменному плечу, понесли прямо как полотенце, перевесив через плечо. Саму дорогу я помнил смутно – болела контуженная голова, меня периодически вырубало, мои то ли спасители, то ли мучители вполголоса переговаривались друг с другом и спустя бесконечные часы ходьбы, наконец то после скрипа массивных ворот и ходьбы уже в помещении , меня уложили на соломенный мат и, кинув сверху тоненькое одеяло, оставили в покое.

Проснувшись,  я обнаружил себя в просторной комнате , массивного деревянного строения со стенами расписанными по щепе облицовки какими-то цветами, в комнате кроме меня на таких же матах лежали человек шесть подростков, одетых в серые халаты и штаны , подпоясанные простыми веревками, кто-то уже проснулся и как я пялился друг на друга, кто-то еще дремал.

Массивная рама с бумажными вставками, заменявшая в данном интерьере дверь, отьехала в сторону и перед нами предстал сухонький мужичок неопределенного возраста в черном кимоно, кожанных сандалях на босу ногу и толстой суковатой палкой в руках. Лицо у мужичка было такое буд-то он увидел какие то отбросы.

– Встать! голос неожиданно негромкий, сухой и как буд-то влезающий прямо в мозг.

– всем выйти во двор.. жду минуту, затем все будут наказаны.

выбежав во двор, со всех сторон окруженный плотными деревянными домами в 2 поверха, мы сгрудились небольшой толпой перед тем же мужичком, около которого стояли четверо парней с удивительно невыразительными лицами, головами лысыми как коленка в серых же кимоно, но подпоясанных тонкими цепочками.

– я Такуми Гокай,– сухо проскрипел мужичок – и с этого дня я ваш отец, мать и брат и сестра в одном лице, я решаю как вам жить, когда вам спать , когда есть и главное когда и как умирать.

– вы с этого дня мои дети, вы будете сначала бояться и ненавидеть меня, потом просто бояться , а потом снова ненавидеть и так по кругу пока нас всех не унесет алмазная телега в страну где не потеют и не кашляют.

– Если вы не поняли , вы все теперь члены семьи Чжао Гокай и обратной дороги нет.

– я сделаю из вас синоби и мне не важно кем вы были до этого – землежорами, шлюхами, ворами и вообще мне насрать на ваше прошлое , его у вас просто больше нет.

– Первый и последний раз я показываю, что будет с теми, кто будет отлынивать от тренировок, или спаси нас всех Амитаба попоробует удрать от нас…

–Ханака!, подойди ко мне.  К середине двора подошел неопределенного пола человек в рваном сером кимоно с седыми волосами, собранными в хвост, сгорбленный и как- то странно волокущий ноги, он или она как буд-то не мог их оторвать от земли и шел как на плохих лыжах, шоркая ногами по густой пыли.

– Перед вами обезвреженный – слуга, который не выживет вне нашего дома, не сможет держать в руках оружие, не сможет бежать и ничего не сможет рассказать.

– может он только готовить еду, тереть полы и выполнять несложную работу, на которую у вас просто не будет времени и сил. Как мы этого добиваемся? – Очень просто – у обезвреженного отрублены большие пальцы рук, урезан язык и посечены сухожилия на ногах.

Градус настроения учеников резко рухнул вниз, а кто-то среди нас даже, кажется, заскулил.

–Каждый из вас, гонинов будет закреплен за тюнином – моими старшими детьми и большую часть первого года обучения вы проведете неразлучно, вам будет казаться что вас пытают, но поверьте это просто начало учебы. Жрать вам будут давать на закате и только тем, кто проявит себя на тренировках…

– Ваша новая жизнь начнется уже сейчас.

Ко мне и к пареньку, стоявшему рядом со мной, подошел один из лысых парней и глядя сквозь меня, проговорил – можешь обращаться ко мне кедай – т.е. брат и сразу без предупреждения и перехода огрел меня толстым прутком из ивы, на возвратном движении он заехал этим же прутом моему собрату по несчастью.

– Чего встали? пошли перебирать рис – снова хлесткий удар, слепящая боль, но на грани, без потери сознания, – не закрываться!, снова удар, – затем пойдем носить воду.

– А как же тренировка? – снова удар, попытка заскулить от боли у моего соседа привела только к новому удару.

– А кто сказал что мы не тренируемся? – Удар,Удар, удар

палка из прутка ивы скоро была заменена на плотный сук длиной в 3 локтя, палка не отходила от нас ни на шаг, уже через час перебирания риса, плечи спина и ноги были покрыты зудящими рубцами и синяками., ноги и руки перестали гнуться , пальцы скрючились., спины почернели – дни тянулись за днями, побои не прекращались ни на миг, палка сопровождала нас везде – у ручья при наборе воды, в отхожем месте, в бане, даже во время вечернего приема пищи, нас не били только во  сне.

Кормили надо сказать знатно – стебельки мальвы , рубленные в крупный салатик с каплей какого то масла, комок склеенного риса помещающийся в ладони и мерзкого вида квашенные овощи, так же обьемом одной ладони. Недели тянулись за неделями, слепящее солнце сменил период дождей, а палка и спина были неразлучны. Мастера Гокая мы почти не видели, нас ничему не учили, а только старательно, со знанием дела и с лицом, как будто выполняют скучную, но обязательную работу, били, били били.

Сначала сдались нервы – после череды срывов, истерик и попыток глухого бунта, стало тупо все равно, все ученики ползали как глухие зомби – полутрупы и уже не избегали ударов, затем через много недель я вдруг заметил, что думаю о чем-то о своем, не обращая внимание на ставшие частью жизни побои, а тело мое стало гибким и не чернело от хлестких шлепков палкой. Еще через месяц я стал двигаться, даже без привязки к вниманию, подшагивая, доворачиваясь и отходя буквально на палец в сторону из-за чего удары стали сьезжать и терять свою силу. Наградой мне стали прищуренные глаза моего Тюнина и промелькнувшая по его лицу тень улыбки. Еще через месяц спина стала чувствовать удар до его нанесения, плечи и бедра стали как связки камышей, непроизвольно напрягаясь и расслабляясь, они принимали удары с минимальным эффектом, движения тела стали текучими как вода, я прозрел к концу года и мой мучитель отбросил палку в сторону. Вечером того дня мне впервые дали мясо – четыре маленьких кусочка то ли ослятины то ли собачатины, тушеных в овощах. Сжевал я награду без какого-либо энтузиазма и, что удивило меня самого вообще без жадности, а в первые недели обучения мне снилась колбаса и я мог бы, кажется убить за котлету или вареное яйцо.  Тюнин, сидевший напротив меня в крытой веранде где мы принимали пищу, дождался конца моей трапезы, посмотрел на меня и сказал – пошли…