Глава 2

Глава 2

Вернувшись в комнату после душа и смены одежды, я удивился тому беспорядку, который царил вокруг, – как же я смог засрать свое жилище до такого состояния? В центре комнаты таз с окурками, приспособленный под мегапепельницу, все ровные поверхности заставлены упаковками быстрой еды, стаканами от лапши, пивными бутылками, стеклотарой от напитков покрепче и прочей хрени, пол покрыт ровным слоем бомжатского торфа из тряпочек, бумажек, салфеток грязи и даже, кажется, засохшей рвоты.

– Красота, правда? – сказал отец и широко повел руками в стороны. – Свиньи живут чище, у демонов в аду порядка больше… невозможно учиться чему-либо, пока все так отвлекает. Тебе нужен слуга, который все приведет в порядок. Сейчас сообразим… Разуй глаза и впитывай своей пустой башкой все, что я делаю…

Выбрав из мусора на полу засохший чайный пакетик и взяв в руки пустой пивной стакан, незнакомец раскрошил содержимое пакета туда и окинул взглядом комнату:

– Так, для этого обряда лучше всего идут рыбьи потроха и части умерших тел.

Хвост воблы и соскребенная с пола пластинка засохшей рвоты под железными пальцами так же в виде трухи упали в стакан. Взболтав эту мразоту, он зачем-то плюнул туда, поставил стакан на столик и сказал:

– Стой и жди.

Затем прошел в прихожую и, громко хлопнув дверью, вышел на площадку. Вернувшись через минуту, он приволок за шкирку соседа снизу – алкаша Валерика, в молодости жутких размеров мужика, работавшего на местном заводе, а теперь широкого в плечах, но неимоверно костлявого и вонючего, с провалившимися глазами и жуткими мосластыми ручищами опойка, не могущего даже прямо стоять хотя бы минуту. Бросив Валерика в кресло, продавленное и низкое, отец схватил стакан с ингредиентами и повернулся ко мне.

– Нужна твоя кровь, – безапелляционно завил он, – слуга нужен тебе, мне они уже на хрен не сдались.

Поражаясь звенящей в башке пустоте после волшебного чая, я без минутного сомнения куснул себя за мизинец и, чуть не обоссавшись от боли, капнул кровью в стакан.

– Добро-о-о… зубы и собственные пальцы, добро-о-о – чудный шаман из тебя народится!

Повернувшись к ничего не вдупляющему Валерику, отец высыпал содержимое стакана себе на руку и смачно дунул на комок в своей ладони, объяв тучей ошметков воблы, блевоты и черт его знает чего лицо Валерика. Тот замер и, кажется, перестал дышать. Отец заорал:

– Ибору, Ибойе, Ибочече, – пауза и уже по-русски, – вот дом для вас, вот хлеб для вас. Встань, ублюдок!

Валера встал как по стойке смирно, только голова завалилась набок, а глаза выпучились и посерели, как сваренные, почищенные и забытые нерадивой хозяйкой в тепле яйца.

– Говори ему теперь, что делать…

– В смысле?

– Теперь он слышит как слова только твою речь, это твой личный зомби, ему не надо есть, срать, дышать и вообще отвлекаться от службы тебе.

– Ты что на хрен наделал! У него жена, дети, его менты придут искать, ему на работу или куда еще надо…

– Никуда ему теперь не надо, и родня его, даже увидев вплотную, не узнает, в этом мире теперь только ты для него есть, и только около тебя он будет жить, отойдешь больше чем на километр – и он просто уснет до твоего возвращения. Мнение, страсти, политические убеждения – всего этого он теперь лишен, теперь его смысл – это служба тебе, теперь это вещь, а не человек.

– Блядь, а душа? Что теперь с ним будет вообще?

– Да насрать, пока не развалится – работает, а потом выкинешь.

– Так нельзя!

– Отец посмотрел на меня, как на ребенка, который заявил, что земля плоская, а небо зеленое.

– Запомни, ученик, теперь ты живешь в реалиях системы «только я реален, а все остальное мне кажется».

– Так нельзя.

– Кто сказал?

Внезапно он с размаху влепил мне смачную оплеуху по левой щеке, и мир взорвался цветным и рассыпчатым покрывалом. Спустя пару минут, лежа на спине и глядя в кружащийся потолок, я слушал монотонные слова своего новоявленного учителя – гуру, блядь, кенгуру:

– Ты, как и всякий неофит, подвергаешь сомнению слова своего наставника, и это хорошо! Ничто не привело к такому количеству ошибок, как неверная трактовка и однобокое толкование великих слов и слов вообще, все должно подвергаться сомнению! Вот врезал я тебе по морде – вспомни иудейскую пословицу, извращенную, как ничто другое на свете: «Ударили тебя по левой щеке – подставь правую». В конвенции привычных тебе знаний это означает смирись и продолжи толстовское непротивление злу насилием… НИ ХРЕНА подобного! В древней Иудее было четкое разделение рук и действий на чистые и нечистые – правая рука чтобы ласкать жену и детей, держать инструмент и орудие на войне, чтобы совершать обряды; левая рука для нечистых дел – ею вытирают сраку, совершают колдовские обряды, машут вслед проклинаемому. Если ты ударил человека правой рукой, а это придется как раз по левой щеке, то для решения вопроса, кто прав в драке, а кто не прав, нужен судья кадий, свидетели, бог, правда и прочая лабуда, а удар по чистому и святому – по голове нечистой рукой, то есть левой, – это проступок не ведающий прощения, и испытавший удар левой рукой имеет свои руки полностью развязанными… Для того чтобы покарать такое деяние, не нужен ни свидетель, ни судья, ты можешь забить урода насмерть, и никто ни слова не скажет. Если ударили тебя по левой щеке, то есть честно и чисто, – спровоцируй своего обидчика на нечистый поступок, подставив правую щеку, и делай с ним что хочешь, он твой… вот тебе и мир, и непротивление злу.

– Я понял, ты дьявол, сатана, отец лжи, падший и как там тебя еще… ты извращаешь все, чего коснешься, все переворачиваешь с ног на голову.

– Ты рассуждаешь, находясь в привычном двухполярном мире добра и зла, добро – зло, бог – сатана, тепло – холод. На севере Монголии много тысячелетий назад зародилась версия религиозного учения – религия Бон, выросшая в настолько говенных климатических, социальных и бытовых условиях, что детей съедали, если не могли прокормить, а своим покойникам устраивали небесные похороны, когда тело расчленяли и оставляли хищным птицам, потому что вокруг была сплошная скала и песок и хоронить было негде и нечем. В таких условиях родившийся пантеон сверхъестественного не был подвержен привычному тебе дуализму тепло и холод, добро и зло… Все духи этой земли делились на менее злых и более злых, вот и думай о том, что молиться приходилось менее злым, чтоб защитили от более злых. Где в этой системе место твоему разделению на всеблагого и на отца лжи? Я тебя по крайней мере покормил и собираюсь учить.

Я сел прямо на полу и в очередной раз удивился звенящей пустоте своей головы и тому, как легко все в моем мире встает на место… Ну зомби, ну учитель, ну хрен с ним… Встав к окну, я стал разглядывать двор и с полностью равнодушным видом наблюдал за происходящим в мире…

– Не удивляйся своим ощущениям, скоро привыкнешь. Чай с грибами, которым я тебя напоил, убил в твоей голове лишние нейроны, отвечавшие за бесполезные объемы памяти и лишние эмоции, ты как колесница на скачках, с которой сняли все лишнее, как сосуд, из которого вылили все ненужное, а мы теперь его будем заполнять.

Обернувшись к Валерику, я сказал сухим и лишенным цвета голосом:

– Убери здесь все… помой, проветри. Мне надо пройтись.

Глава 3

Глава 3

Выйдя на улицу после смешных и убогих попыток одеться, причем я конкретно не попадал в рукава и штанины, с пуговицами был полный швах, я не мог по порядку застегнуть ряд пуговиц и все время пропускал по одной, по две или вовсе совершал пальцами какие-то странные сверлящие движения, и выходила из этого полная лажа. Слава богу, на улице лето и кое-как одетый человек просто будет выглядеть эксцентричным, но не умрет от холода или еще от чего-нибудь. Я без цели плелся по улице, и отец, следуя за мной, чуть отстал и двигался в двух-трех шагах за моей спиной. В какой-то момент я с удивлением понял, что надписи на вывесках, номера домов и вообще написанное слово полностью потеряло для меня смысл – слова не складывались, и, понимая каждую букву по отдельности, я не мог сложить эту хрень в смысловой блок. Это меня не сказать что пугало, но как то напрягало. И еще я понял, что за пять минут прогулки окончательно заблудился. Тяжело сев на скамью в парке, я крепко задумался.

– Недоумеваешь, что за жопа с буквами и цифрами происходит, – глумливо хихикнув, спросил отец, – не паникуй, я просто своими грибочками сломал твой интерфейс работы с реальностью. Примерно это же чувствуют солевые наркоманы – в них после кайфа полностью рушится когнитивный блок и уже не восстанавливается. В отличие от этих бедолаг тебя скоро отпустит, и более того, при некоторых усилиях ты сможешь понимать вообще любой язык и любые надписи.

– Ты сказал, что будешь меня учить… чему и, главное, зачем? Я ничем не лучше остальных.

– Фигня-я-я, ты мне просто понравился, а учить я тебя буду… – он ненадолго задумался, – нет такого слова и такого титула, но самый ближний – это йорол гуй, шаман, провидец. И вообще лажа все это, «я зрячий в городе слепцов», как сказал один древний, но очень умный мужик, и меня задолбало быть зрячим одному… На самом деле я был учителем тысячи раз, и не всегда результат меня радовал, но на особом этапе личностного роста учить надо, и без этого нельзя, это, прости, как перестать дышать или – если тебе понятнее – как перестать срать, вроде не смертельно, но жить хреново и постоянно что-то мучает, прими как данность – я теперь твой учитель.

– Я даже не представился, – начал я, – меня зовут…

– А мне насрать, как тебя зовут, людские имена – это все труха и тлен, прах имя твое и из праха родишься ты, обновленный, и возьмешь имя, какое хочешь.

– А как ты меня научишь, я, блядь, вернуться домой не могу, я не помню, где живу. Я штаны чуть одел, ты чего, скотина, со мной сделал…

– Учить я тебя буду не словами и не как в университете по книжкам, так десятка жизней не хватит, чтобы впитать то, что нужно, чтобы прозреть для начала пути. Я собираюсь провести тебя по этой дороге далеко вперед – дальше, чем прошли все мудрецы и провидцы земные. Не заморачивайся, выбора у тебя нет… мы связаны теснее, чем мать и дитя в чреве ее. С момента, как я назвал тебя своим учеником, обратной дороги нет, ты либо прозреешь, либо сдохнешь, как щенок в пруду, которого дети учат плавать. Мы будем неразлучны в беседах и снах, в делах и мыслях, я не покину тебя, даже если тебе будет казаться, что ты совсем один, я ближе, чем рубаха к телу, ближе, чем десна рта твоего и чем мякоть души твоей… Задрал, пошли к тебе домой уже, пора начинать. Здесь много лишних глаз, а мое ремесло любит тишину и интимность.

Обняв меня за плечи, отец потащил меня куда-то, и я, не сопротивляясь, поплелся с ним, все равно ни хрена не помню, и все дома и улицы для меня теперь внове и полностью незнакомы.

– Ты говорил что-то о шамане, а кто это – шаман? Я кроме чувака с бубном, пляшущего под заунывные вопли, и представить ничего не могу.

– Шаман – это пустая перчатка, в которую может продеть руку любое божество; цель любой религии в мире – впустить в свое тело бога или духа и забалдеть от экстаза единения с непознаваемым и прочая сакральная чухня. Но шаман, впуская в себя бога или духа, не становится слепым орудием, а оседлывает заемную силу и пересекает миры, вскрывает брюхо мира, как копченую рыбину, кроет мир, как олень ярку, берет то, что ему надо; и бог и дух в теле его – как вол в повозке: смирен и силен, и тянет, куда надо. Вот такого возничего, такое яркое солнце я должен воспитать из тебя.

– Честно, отец, пока все плохо, и час от часу только становится хреновее.

– А в родах всегда так, мать выталкивает плод из чрева с болью, кровью и последом, нечистое в сочетании с чудом рождения, мука рядом с оргазмом приноса в мир новой жизни, это всегда нелегко…

Шаг за шагом мы вернулись домой, и я с облегчением рухнул в кресло посреди удивительно чистой комнаты – где всё? Мусор, бутылки и прочая лабуда…

– Унес я все, хозяин, – глухо пробормотал Валерик, стоя в углу. – Я, как и было сказано, все почистил. Я что в окно, что к соседям, что просто в коридор смел.

– Ладно, хрен с ним, подай воды – пить хочу, не могу, как три дня по пустыне шел…

– Нельзя, – рявкнул отец под ухом и, подойдя сзади, опустил мне на плечи тяжеленные, как из камня или бетона, руки.

– Терпи: голод, жажда – это все якоря этой жизни, а тебе надо научиться сбрасывать бремя этого мира, как ящерица кожу, – легко и с оттенком радости. Молчи и слушай меня! Что я говорю – это мелочи, лишь жалкая часть твоей учебы. Что я делаю, чем присутствую в твоем мире и чем толкаю тебя вовне – вот что важно.

– Оте-е-е-е-ц, башка пустая, я не то что обряд или заклинание запомнить, я как жопу вытереть, без подробной инструкции не пойму.

– Запоминает не голова, а все тело и весь твой образ разом. Заткнись, расслабься и слушай меня.