— А знаете, что делали банки? Сначала они списывали штрафы и комиссии, и лишь в последнюю очередь — сам займ и проценты по нему. Эта схема срабатывала при малейшем нарушении договора, которое банк сам же и поощрял. Фактически ежемесячный платёж никогда не погашался полностью, то есть заёмщик автоматически считался нарушителем условий договора, что вело к новому начислению неустойки. Порой её размер доходил до половины процента в день! И так — месяц за месяцем, год за годом. У некоторых людей эта схема работала по шесть — семь лет и в итоге они оказывались должны даже больше, чем брали. Представляете? Когда тайное стало явным, то заёмщики, естественно, отказались платить. Тогда что сделал банк? Он перекинул долги в свою же аффилированную структуру — «Бюро взыскания». Те выждали почти год, искусственно раздувая долг, и лишь затем подали в суд.

— И?

— И… Я всё пересчитал именно так, как следует из буквы закона. На основании этого сделал перерасчёт и вывел общую сумму. Она, конечно, меньше, чем хотели в «Бюро», но зато совершенно точно законная! До копейки. Я всё проверил и перепроверил, можете не сомневаться.

Митя засиял, надеясь, что директор наконец-то оценит его прилежность, педантичность и исключительное знание норм права.

Антон Бориславович резко встал, прошёлся по кабинету несколько раз и, наконец, повернулся к подчинённому с перекошенным лицом.

— Скажите, Осилин, вы осёл? Или, может быть, идиот?! Не стесняйтесь, говорите смело! Я никому об этом не расскажу, обещаю. Ну же, расскажите мне по секрету.

У Мити словно земля ушла из-под ног, сознание поплыло, кабинет странно завибрировал в глазах, а голос Антона начал доноситься как будто издалека.

— Что? — пискнул он, ощущая, что уши начинают гореть.

— Чтокни себе в дудку! — в сердцах выпалил начальник непонятную фразу и тут же перешёл на «ты», закипая с каждым словом. — Ты вообще, что ли, не втыкаешь, как ты нас подставил?! Всю нашу фирму! Эти парни из «Бюро» готовы были отдать нам юридический аутсорс и ежемесячно платить хорошие деньги. Ты меня такого количества бабок лишил! Я думал, что отдам тебе их дела, и ты всё сделаешь, как надо. Но вместо этого, Осилин, ты умудрился всех нас вляпать в дерьмо, понимаешь? В дерьмище!

Митя затрепетал — Антон Бориславович никогда раньше так с ним не разговаривал. Перепуганный сотрудник мгновенно покрылся испариной, прекрасно понимая, что после такого разговора его уволят… нет, не просто уволят, а вышвырнут с волчьим билетом. В голове пронеслась кошмарная картина, как его буквально выпинывают из двери и выбрасывают следом личные вещи. Это такой позор, такой позор!

— …хрена ль ты молчишь, когда я тебя спрашиваю? — вывел его из оцепенения громкий голос разбушевавшегося начальника.

— А? — сжался Митя, понимая, что умудрился пропустить какой-то важный вопрос.

— Хер на! — в сердцах бросил Антон, падая в кресло. Не глядя на провинившегося подчинённого, он выпалил. — Слушайте меня, Осилин, очень старательно! Вы сейчас доделываете текущую работу, а потом ноги в руки и бегом бежите в эту контору, в «Бюро как-его-там», забираете у них все свои бумажонки и переделываете их так, чтобы комар носу не подточил, ровно так, как им нужно. Понятно?

— Но ведь это незаконно! — осмелился пискнуть Митя.

— Значит, сделайте так, чтобы было законно! — прошипел директор, гневно вперившись в него взором. — Найдите судебную практику, которая бы это подтвердила, и всё! Юрист вы, или кто? Мне что, учить вас нужно? Чтобы к понедельнику всё было исправлено, понятно?

— Как к понедельнику? — обомлел Митя.

— Каком кверху! — небрежно бросил Антон Бориславович. — Впереди все выходные. Вот и исправите свою ошибку.

— Но… Но я не могу, — промямлил уязвлённый сотрудник. — У меня дочь приезжает…

— И что теперь? Обосраться и не жить? — почувствовав слабость подчинённого и понимая свою правоту, Антон позволил себе грубость, которую прежде избегал. — Осилин, вы, наверное, не совсем понимаете, что дело пахнет не просто снятием премии, а увольнением. Причём, с такой постановкой, что следующую работу вы будете искать очень долго. И я сомневаюсь, что найдёте. Теперь вам всё понятно? Я спрашиваю: всё понял?

Челюсть Мити предательски задрожала — от бессильной обиды он не смог выдавить ни звука. Внутри клокотала ярость, хотелось выкрикнуть что‑нибудь резкое, бросить в лицо начальнику всё, что накипело за годы унижений… Но он лишь смиренно кивнул. Тогда директор небрежно махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, — и юрисконсульт побрёл к двери, с трудом переставляя ноги.

*

Пятничный вечер светился приглушёнными окнами кофеен и ярким неоном баров, словно насмехаясь над усталостью прохожих, подмигивая им разноцветными огнями светофоров. Осень наполняла воздух тяжёлым, удушливым запахом прелой листвы. Улицы звенели резкими сигналами автомобильных клаксонов, перебивая негромкий гул разговоров измученных рутиной людей, спешащих отметить конец очередной трудовой недели, — и всё это сливалось в невыносимую какофонию, режущую слух и усиливающую ощущение бессмысленности бытия.

Одни торопились домой, в душную атмосферу убогих квартир, где их ждали пустые разговоры и безвкусный ужин. Другие, наоборот, нескончаемым потоком вливались в многочисленные питейные заведения, стремясь поскорее залить алкоголем напряжение и утолить духовный голод праздным общением, мечтая забыть о серых буднях, чтобы вырваться из цепких объятий повседневности.

Среди всей этой суеты выделялся одинокий человек, бесцельно бредущий туда, куда глядели усталые, потухшие глаза. Это был юрисконсульт Осилин, устало перекладывающий из руки в руку тяжёлый пластиковый пакет, вернее, два пакета, вложенных один в другой, чтобы выдержать вес, казалось бы, лёгких документов. Однако, плотно прижатые друг к другу, они создавали невыносимую тяжесть, помноженную на остроту вытянувшихся ручек, впившихся в мягкие ладони сгорбленного под гнётом собственных дум Мити.

Чтобы сбежать от реальности, он весь вечер занимал свой ум тем, что пытался подобрать одно ёмкое слово, как можно более точно описывающее окружающую его действительность. В голову неожиданно пришло слово «удручённость» и поселилось там, постоянно всплывая в сознании, как красная кнопка аварийного выхода, которого не существовало.

Это слово разрасталось, складываясь в минорные фразы, расширяясь в виде тошнотворно-приторной жалости к самому себе, своей никчёмной жизни, к очередному бездарно прожитому году, заканчивающемуся привычной слякотью, холодным ветром и сумрачным небом. И вот уже настоящая удручённость, тяжёлая и вязкая, волна за волной прокатывалась по его телу — начинаясь с макушки и заканчиваясь в пятках, она, заземляясь, уходила в грязную воду под давно промокшими насквозь ногами.

В такт его шагам сами собой рождались мрачные строчки, сливаясь в такую же меланхоличную «стихопрозу»: «Когда чувствуешь лишь пустоту, и ненужность твоя очевидна — жизнь теряет свою красоту. И своя, и чужая. Обидно. Когда зришь остывающий мир, изломавший горящие чувства, средь чумы вспоминается пир, где забыты творцы и искусство. Где чужим остаёшься всегда, хоть порой и казался счастливым, где накроет тебя пустота своей шалью унынья тоскливой. Когда в буднях хоронишь себя, когда дни пролетают за днями, хочешь взвыть, и рыча, и хрипя, разорвать своё сердце ногтями. Как тут жить, для кого и зачем, по ночам просыпаясь в поту, если стих полон жалобных тем, если чувствуешь лишь пустоту».

Свернув во дворы и медленно шлёпая по лужам, он брёл неведомо куда. Вокруг кипела пятничная жизнь: уставшие хозяйки с котомками бежали из магазинов, во дворах гоготали мужики с сигаретами и пивом, безнадзорные дети собирали из опавших листьев огромные кучи и прыгали в них, раскачавшись на скрипящих качелях.

Митя бы тоже сейчас рухнул в этот терпкий запах прелых листьев, закрыл глаза и растворился в беззаботном детстве — в том времени, когда не нужно было ничего, кроме того, чтобы вымыть руки перед едой, повесить мокрые штаны на батарею и сесть за стол вместе с любимой мамочкой.

В его воспоминаниях, кстати, она была в том же возрасте, что и он сейчас. И вот её давно уже нет, а он, взрослый, но всё ещё ребёнок в душе, вынужден тащить тяжёлые пакеты с договорами, исками и расчётами, которые ненавидел всей душой.

Митю буквально корёжило от того, что написанные им исковые требования будут нечестными, не соответствующими букве и смыслу закона.

А ещё хуже, что суды обязательно их удовлетворят, не вчитываясь и не разбираясь.

А ещё хуже, что ответчики их не обжалуют, потому что не знают своих прав.

А ещё хуже, что раскошелиться обяжут и так обездоленных должников.

А ещё хуже, что писать иски придётся ему, юрисконсульту Осилину.

А ещё хуже, что в графе «исполнитель» будет стоять его подпись.

А ещё хуже, что составлять исковые придётся все выходные.

А ещё хуже, что нужно будет пересчитывать всё заново.

А ещё хуже, что супруга запретила ему это делать.

А ещё хуже, что она сейчас ждёт его дома.

А больше ничего хуже быть не могло.

Но Митя не знал, что ошибался.

*

Виктория пребывала не в лучшем расположении духа. Митя понял это, едва переступив порог квартиры. Конечно, трёхчасовое опоздание домой вполне могло стать веской причиной для семейной ссоры, но не настолько, чтобы дело дошло до битья посуды. Однако разбитая вдребезги стеклянная кружка, щедро усыпавшая прихожую осколками, красноречиво свидетельствовала о том, что сегодняшний вечер грозил обернуться кошмаром. А тяжёлый пакет документов только подчёркивал и лишний раз доказывал сей непреложный факт.

С кухни доносился тревожный, монотонный металлический лязг. Митя узнал его, но никак не мог вспомнить, что именно он означает. Сняв потрескавшиеся туфли со стёртыми запятниками, он с трудом и кряхтением стянул мокрые носки, засунув ноги в истоптанные тапочки. Медленно повесил пальто, стряхнул с него влагу, нерешительно потоптался на месте, а затем, осторожно ступая по осколкам битого стекла, прошёл на кухню. И, несмотря на то, что внутренне он был готов ко всему, увиденное застало его врасплох.

Растрёпанная Виктория в одном старом нижнем белье, с отрешённым видом месила что-то в небольшой кастрюльке. На кухне царил непривычный бедлам — всё видимое пространство покрывала мука: целая гора её возвышалась на столе, тонкий слой засыпал не только пол вокруг, но и её оголённые плечи, руки, живот и даже лицо. Словно не замечая этого, она с ожесточением орудовала железной ложкой так, что обе полные груди её едва удерживались, чтобы не выпрыгнуть из серого поношенного лифчика. Вокруг царил хаос, которого Митя никогда прежде не видел, впрочем, как и свою супругу в таком состоянии. Тревога и трепет охватили его.

— Торь… Ты что? Ты что делаешь?

Виктория подняла на него настолько безумный взгляд, что он отшатнулся.

— А ты не видишь? Суп из семи этих… ингредиентов. Четыре покрошены, остальные так брошены. Тут и хвост, и чешуя — а не выходит ничего!

Виктория громко фыркнула с безумным видом, продолжая вещать истеричным тоном, буравя его острым, но одновременно отрешённым взглядом. При этом она ни на секунду не прекращала взбивать какую-то жидкую массу — это монотонное, почти механическое движение выглядело гротескным на фоне бушующих эмоций.

— Главное, зашла после работы в магазин. Купила картошку. Думаю, Златка же приедет. Пирогов ей настряпаю домашних, как она любит. Начала чистить — вся гнилая. Сверху ещё пойдёт, а середина — гниль одна. Тогда капусту достала из холодильника. А она уже потемнела. Перемёрзла. Всё в ведро. И картошку, и капусту. А я уж и тесто замесила, дрожжи добавила. Ждала–ждала, и ничего. Не всходит и всё. Смотрю, у них срок годности закончился. И запах от теста такой кислый стал, мыльный. Всё испортила. Тоже выкинула. Решила бисквит сделать. С вареньем. Сахар есть, яйца есть. Только начала белки взбивать — Златка позвонила. Я ей сказала, что мы стиралку не купили. Она говорит, так я тогда и не приеду. Зачем, мол? И всё. Трубку положила. Я психанула, ну и запулила кружкой в стену. Да снова за тесто. А я вот сейчас взбиваю его, вбиваю, а сама думаю — и, действительно, зачем мне это? Пироги. Картошка. Бисквит. Жизнь эта дурацкая. На какой чёрт мне это всё надо, Мить? Для чего мне? Для кого? Может, а пошло оно всё к чёртовой матери, а?

Виктория всхлипнула, обмякла и выпустила из рук кастрюлю — та с грохотом упала сначала на стол, а потом на пол, перевернулась вверх дном, тут же образовав неровную лужу, мгновенно растёкшуюся по линолеуму. Не обращая на неё никакого внимания и не отрывая взгляда от обескураженного супруга, взирающего на происходящее с неподдельным ужасом, она подняла пальцы к вискам:

— И башка сегодня весь день — будто сверлит кто-то. Вж–ж–ж, вж–ж–ж, вж–ж–ж — из одной косицы в другую. И от всего воняет. Невозможная вонь кругом! И от капусты, и от картошки, и от теста. Варенье — и то воняет. И от меня, от меня тоже, — Виктория принюхалась к подмышке, брезгливо сморщив лицо. — Фу! Может, это даже хорошо, что Златка не приехала, а то сказала бы, что мать засранка. Стирать бросила. Прибираться бросила. Везде бардак. Одна она молодец! Уехала, на всех наплевала. Не купили стиралку? Ну и чёрт с вами! На кой тогда приезжать? Пусть мать после работы на неё батрачит! Пусть готовит пироги, а потом в мусорку выбрасывает. Пускай! Не моё — не жалко! — и вдруг, брызжа слюной, она рявкнула и ударила пяткой в пол так громко, что Митя вздрогнул. — Неблагодарная!!!

Он не знал, что сказать и как остановить супругу, поскольку, несмотря на все предыдущие скандалы, ещё ни разу не видел её в подобном состоянии: лицо, шея и даже грудь налились пунцовым цветом, мышцы шеи напряглись так, что натянулись жилы. Словно вырвавшись из короткого оцепенения, задрожав всем телом и щёлкнув зубами, Виктория кинулась к серванту, распахнула дверь, вытащила огромную фарфоровую салатницу и с размаху хлобыстнула ей по столу так, что осколки разлетелись по всей кухне, а некоторые впились в запястья хозяйки. Но, казалось, она даже не обратила на это внимания; тяжело дыша, обернулась к мужу с каким-то странным звуком «й-и-и», уголки губ поползли вниз, а брови, наоборот, вверх, придав лицу удивлённо–жалостливый вид.

Митя замер: движения жены вдруг стали неровными, прерывистыми — она едва не оступилась, будто не чувствовала опоры под ногами. Руки мелко дрожали, пальцы непроизвольно подёргивались, пытаясь ухватить что-то в воздухе.

— И тебя нет! Ты-то где был, Мить? Мне ведь, кроме тебя, некому пожалиться. А тебя всё нет и нет, нет и нет. Я уже всю икру выметала. Не знала, что и думать. Тебя нет, Златки нет. Это всё мне одной что ли надо? Или это вообще уже никому не нужно?

— Торь, да я… Меня на работе задержали, — нерешительно ответил Митя.

— Ах, на работе, — удручённо покивала она. — Понимаю, работа. Хотя… Ну её, эту работу. Чтоб ей сгинуть. Чтоб ей синим пламенем сгореть. Потому что я так больше не могу, Мить, ты понимаешь? Я не могу! Я не могу больше… — шёпотом произнесла она. По щекам её тут же хлынули чёрные, испачканные в туши слёзы, а под носом что-то заблестело. Не замечая влагу, Виктория произнесла сдавленным голосом: — Я правда… Давай завтра съездим на дачу, а? Давай хоть куда-нибудь уедем из этих четырёх стен? Хоть на пару дней. Мить? Я не могу больше так жить!

Он хотел было шагнуть к ней прямо по луже и рассыпанной муке, обнять, крепко прижать к себе и успокоить, но, услышав о выезде на дачу, да ещё на все выходные, сразу замер, будто кто-то толкнул его в грудь. Понимая, что любая поездка невозможна ни под каким предлогом, он в оцепенении делал мучительный выбор: сказать об этом сейчас или перенести на потом. Рассуждая логически, предпочёл вынести весь ужас скандала сразу, за один день, а не растягивать его ещё и на завтра. Закрыв глаза и прошептав про себя: «Одного потешишь — другому не угодишь», он произнёс безжизненно:

— Тори, дорогая, мы не можем уехать. Я удручён этим, но… Но мне надо работать. Все выходные. Просто меня заставили…

— Ты что? Ты правда взял работу на дом? На все выходные? — выдохнула она с недоверчивым выражением лица, не в силах осознать и принять его слова. — Ты правда взял? Но ведь я тебе говорила. Я же просила тебя, Мить… Я же просила…

Вдруг её покачнуло. Чтобы не упасть, она вцепилась в край стола. Её кисть дрожала, совершенно отказываясь слушаться хозяйку.

— Неужели? Неужели вам… вам настолько на меня наплевать? Неужели после всего? После всех этих лет, после заботы? И Златке. И тебе. Неужели я вообще–вообще для вас ничего не значу? Неужели всё настолько бессмысленно?

— Торь, Торь… Погоди. Я тебе сейчас объясню. Ты всё не так поняла.

— Ты? Мне? Объяснишь?! — голос её задрожал, быстро набирая силу. — Ты мне хочешь сказать, что я тебя не поняла? Ты послал меня к чёрту с моими просьбами. Ты открыто на меня наплевал! И Златка тоже! Вы оба наплевали на меня! И после этого ты мне объяснить ещё что-то хочешь? Я для вас кто? Кто, я спрашиваю?! Никто?! Да я на вас всю жизнь свою угробила, чтобы вы вот так ко мне? Да пошли вы к чёрту! Пошли вы оба! Ненавижу! Я вас ненавижу! Провалитесь вы! Скотины!

Оттолкнувшись от стола с такой силой, что тот едва не упал, она бросилась на супруга. Митя успел лишь отшатнуться и, как в замедленной съёмке, увидел, как тело её покачнулось, а лицо из злобного превратилось в удивлённое.

Левая нога Виктории подкосилась, всё тело начало заваливаться на одну сторону, она успела ещё сделать неловкий шаг правой ногой, по инерции понеслась вперёд, изо всей силы врезавшись головой прямо о бетонную стену, отчего её перевернуло в падении, и она рухнула на пол, ударившись спиной и затылком, неестественно подвернув ноги.

Митя в панике наблюдал, как глаза её закатываются, рот открывается в беззвучном крике, кожа быстро приобретает оттенок рассыпанной по полу муки, а тело обмякает, словно расплываясь навстречу луже, вытекающей из перевёрнутой кастрюли.

Он резко отшатнулся, неосознанно сделав несколько шагов назад, подспудно ощущая, как внутри его что-то надломилось, — как будто мощный порыв ветра сломал хрупкую веточку, безвозвратно обрывая связь с прошлым.

И тогда он заорал во всё горло.

*

— Что с ней? Ну скажите уже! — Митя прижал руки к груди, умоляюще глядя на бородатого врача в белом халате, что-то записывающего неразборчивым почерком на медицинском бланке. Его возглас глухо пронёсся по длинному коридору приёмного покоя, испуганно затихнув где-то возле двери, за которой и находилась его благоверная.

— Мужчина, я вам повторяю: как только будет хоть какая-то информация, вам сообщат, — недовольный усатый врач даже не взглянул на Митю, продолжая занятие, которое казалось ему гораздо более важным, чем утешение взволнованного мужичка, до боли в сердце переживающего за жизнь самого близкого ему человека. — Я вам уже говорил, что улучшения пока нет, состояние тяжёлое, но стабильное. И больше я не знаю, что с ней. Я же не дежурный врач. Сегодня Светлана Степановна на дежурстве. Поэтому все вопросы к ней.

— Так она не выходит в приёмный покой, а внутрь не пускают. Помогите, а? — жалостливо съёжился Митя, чувствуя себя маленьким и беззащитным перед профессиональным равнодушием.

Но тот ничего не ответил, размашистой подписью подписал бланк, сунул бумаги в окошко и, чеканя шаг, скрылся за заветной дверью. В длинном коридоре приёмного отделения вновь остались трое: полная медсестра с сонными глазами, растерянный Митя Осилин, да спящий на кушетке пьяный мужик с неровной резаной раной на щеке, криво зашитой чёрными нитками, по которой на пол медленно стекала и капала тёмная жидкость, мало напоминающая кровь.

Не получив никакой помощи от врача, Митя в очередной раз обратился к осоловелой белобрысой медсестре неопределённых лет, явно желающей поскорее закончить смену — и на этом всё.

— Может, всё-таки вы, девушка, а? Миленькая! — Митин голос дрогнул. — Я тут уже два часа сижу, а врач ничего не говорит, что с ней?