Виктория Романовна слушала супруга, не перебивая. Но по лицу её, темневшему с каждым его словом, становилось понятно, что Митины аргументы она не одобряет и соглашаться с ним не имеет никакого желания. Более того, в её голове крутились десятки аргументов и сотни едких фраз, коими она могла встряхнуть своего нерешительного мужа так, что он надолго бы запомнил её слова. Но, может быть, по причине вкусного и сытного ужина, а может, по каким-то иным ведомым только ей мотивам, она сдержала себя в руках, не желая портить вечер. Поэтому заговорила с ним не сразу и очень спокойно:

— Я всё это понимаю. Но и ты меня пойми! На нашу с тобой зарплату, да ещё и без премии мы долго не протянем. Так что я тебя выслушала, а теперь ты меня послушай. — Виктория взяла кружку с чаем и сделала несколько больших глотков. Воспользовавшись паузой, Митя снова отрезал кусочек голубца.

— Может, я бы тоже лучше простым воспитателем работала — ты же знаешь, что с детьми мне больше нравится возиться. Но мне пришлось пойти на повышение, стать заместителем заведующей. У меня после этого и зрение упало, потому что бумажки заполняю целыми днями, и ответственность прибавилась, и труд неблагодарный, и планы, и контроль, и тэ дэ, и тэ пэ — начала она загибать пальцы. — Да ещё и педагогический стаж не идёт. Но ничего! Уже год держусь, хоть и хочется сорваться почти каждый день. Только вот ты говоришь, что у тебя всё впереди, хотя тебе в этом году сорок семь исполнилось, между прочим, а я прекрасно понимаю, что моё время прошло, и дёргаться мне нынче некуда. Поэтому я через себя переступила и пошла в замы. Пройдёт ещё пять-десять лет, и я, глядишь, заведующей стану. Понимаешь, в чём разница? Ты витаешь в облаках, а я реально смотрю на мир.

Виктория снова сделала несколько больших глотков чая.

— Поэтому говорю тебе в сотый раз: давай и ты начинай уже что-то предпринимать. Добивайся карьерного роста. Что ты, не справишься с тем, чтобы тоже ходить в суды? Чего в этом сложного, я понять не могу?

— Да что ты заладила одно и то же! — неосознанно повысил голос Митя, нервно сжимая кулаки. — Это у них, у молодых, язык подвешен. Они на процессе хоть кого заболтают. Наденут костюм, часы, выфрантятся, как фанфароны, — с кожаным портфелем, в красивом галстуке. А я?! Сама-то подумай! Там нужно быстро соображать, на ходу принимать решения — это совсем не про меня, ты же понимаешь! Хотя, на самом деле, знаний у них — с гулькин нос: ни процессуальных норм толком не знают, ни статью правильно назвать не могут, а всё туда же! Юристы называются! — он состроил презрительную гримасу. — А наш Антон Бориславыч, говорят, к тому же нашёл какую-то новую пассию и бегает за ней, как собачонка…

— Да плевать я хотела на твоих гантонов и их шалав! — начала заводиться Виктория, отчего на её шее и щеках появились небольшие пунцовые пятна. — Мне нужно, чтобы ты рос по службе! Чтобы больше зарабатывал! И чтобы премии не лишали по всяким глупостям!

— А это не глупости! Это не глупости! — выпучил глаза Митя, но, видя, как его супруга постепенно начинает входить в то самое состояние, после которого её уже нельзя будет остановить, мгновенно начал сдуваться, втягивая голову в плечи и словно уменьшаясь в размерах. Заметив его преображение, Виктория Романовна тоже сбавила пыл. И, не зная, что ещё ему можно сказать, взяла из тарелки печенье, молча откусив половину.

Понимая, что разговор закончен, он со вздохом поднялся, собрал всю посуду, надел полинявший фартук и включил воду в раковине.

*

Отмывая губкой куски прилипшей пищи, Митя терзал себя вопросом: а стоит ли и дальше приносить в жертву оставшиеся годы ради материальных благ, да ещё таких незначительных? Разве погоня за деньгами не превратилась в бесконечную и бессмысленную гонку по замкнутому кругу, где финиш вечно ускользает за поворотом?

Да, порой он мог позволить себе какую-нибудь дорогостоящую покупку — например, стиральную машину. Но радость от обладания быстро угасала, оставляя после себя лишь пустоту. Ещё больше времени — в топку, ещё больше барахла — в кладовку…

Тогда кому нужен этот карьерный рост, о котором без устали талдычит Виктория? А как же ощущение полноты бытия? Может, стоит плюнуть и уволиться, махнув на всё рукой?

Но мысли о неизвестности пугали ещё сильнее — они буквально парализовали волю и желание что-либо менять. Митя отчётливо понимал: с каждым днём он всё крепче привязывается к ограничивающей его зоне комфорта — пусть она сковывала его, лишала мечты, зато дарила хрупкую, но такую необходимую уверенность. И в этом заключалась горькая ирония судьбы.

Так, может, и правда стоит идти по проторённой дороге? Продолжать добиваться чего-то на нелюбимой работе, как настойчиво советует Виктория?

Митя быстро обернулся и мельком взглянул на неё. Супруга задумчиво отламывала тонкими пальцами кусочки печенья, устремив пустой взгляд куда-то вдаль. В наступившей тишине каждый из них думал о своём, но оба — об одном и том же.

Год за годом рутина выстраивала вокруг немолодой воспитательницы монолитную стену — без просветов, позволяющих хоть изредка видеть окружающий мир, и даже без дверей, через которые можно вырваться на свободу. Хуже всего, что преграда постепенно становилась всё выше и толще, неумолимо сужая и без того тесное пространство.

Просыпаясь по будильнику в пять часов утра, она с трудом заставляла себя отрывать голову от подушки, торопливо завтракала в полном одиночестве перед тем, как отправиться навстречу колючему ветру, чтобы успеть на дребезжащий автобус с хрипящей коробкой передач и надрывно воющим двигателем. Ежедневно равнодушный транспорт вёз её туда, где она терпеливо дожидалась окончания рабочего дня лишь для того, чтобы вновь вернуться домой опустошённой и лишённой желания заниматься чем бы то ни было, кроме приготовления ужина и скорого погружения в спасительную темноту сна.

Перед Викторией стоял выбор: либо восстать против однообразия, разрушая собственноручно возведённую крепость, либо смириться с неизбежностью, принять реальность и попытаться построить на её основе хоть что-то, напоминающее устойчивое сооружение — то, что придаст жизни хотя бы видимость стабильности. Она выбрала второе и, засучив рукава, принялась возводить фасад успешной карьеры.

Виктория пожертвовала педагогическим призванием ради чего-то более материального. Заполняя рабочий календарь планами, отчётами и заданиями, она постепенно отдалялась от сути профессии, успокаивая себя мыслью, что время проб и ошибок осталось в прошлом — теперь это не про неё. Важнее стали внутреннее спокойствие, уверенность в завтрашнем дне и ощущение востребованности — пусть даже ценой способности надеяться и радоваться.

Тори держалась за привычное, как за опору, а Митя всё ещё мечтал вырваться туда, где оставалось место для мечты. «Разве она не видит, что эта стабильность высасывает жизнь? — думал он. — Или видит, но боится признаться себе в этом?»

Не находя ответов на вновь и вновь возникающие вопросы, Митя с таким остервенением взялся за кастрюлю, что обшарпанная посуда жалобно застонала.

— Ми-и-ить? — со смехом прервала его размышления супруга. — Ты о чём таком серьёзном задумался, что аж напрягся? Смотри, не пукни от натуги.

— Да я так, — хмыкнул он, неохотно отпуская навязчивые мысли, что цеплялись за сознание, возвращаясь снова и снова, будто требуя выхода. — Думаю, как выходить из ситуации. Может, на выходных взять работу на дом, а?

— Нет! — резко выпрямилась Виктория, сдвинув брови. Её глаза сверкнули гневом. — Я тебе уже миллион раз говорила и ещё раз повторю — никакой халтуры в выходные дни я дома не потерплю! Мы с тобой и так видимся пару часов в день. Ещё не хватало, чтобы ты субботу с воскресеньем за бумажками своими провёл! В конце концов, к нам дочь придёт, так что давай-ка снова побудем вместе. Чёрт с ней, с этой стиралкой, купим как-нибудь потом. Семья главнее, да ведь?

— Тори, да пойми… — нерешительно обернулся он к супруге, но, увидев грозное выражение её лица, внезапно передумал возражать. — Для меня — да! — совершенно серьёзно подтвердил Митя, посмотрев ей прямо в глаза. — Для меня вообще, кроме вас со Златкой, нет ничего важнее. И никого.

— Вот видишь, — с нежностью ответила она, разгладив морщины на лбу. — Да садись уже ко мне, чего ты там застрял? Давненько мы вместе так не сидели, не болтали. Мне ведь, кроме тебя, и поговорить-то по-человечески не с кем.

Митя повиновался, тут же выключив воду и вытирая руки о фартук.

— Как не с кем? А с Маринкой?

— С Маринкой, — с досадой фыркнула Виктория. — Вчера встретила эту вертихвостку у остановки — идёт, понимаешь, под ручку с очередным ухажёром. Поздоровалась с ней, а она только кивнула и дальше пошла, как будто мы вовсе не подружки, а чёрт пойми кто. А ведь мы не виделись уже месяца два, не меньше!

— Всё с ней понятно! — отмахнулся Митя. — Как мужик появляется, так она никого знать не знает, никому не звонит и ни до кого ей дела нет. Ой, бабьё!

— А как разбежится, так потом снова ко мне прискачет, — подтвердила супруга. — Опять будет до ночи выть и слёзы лить. Что я, её не знаю?

— Как пить дать.

— Я вот этого понять не могу. Ты или дружи с человеком, или нет, или одно из двух. А мне какое дело до их отношений, так ведь? Ну нашла ты мужика — так я только рада. Какого чёрта делать вид, что ты меня не замечаешь?

— Ой, — поморщился он. — Не обращай на неё внимания. Опять через месяц разбежится и начнёт свою старую песню, что её бросили, а она по всем соскучилась. Что она тебя любит, и меня любит, и без нас ей ни дня не прожить. Помнишь, как тогда? Я даю стопроцентную гарантию, что…

— Мить, да чёрт с ней, с Маринкой! Нашёл, кого вспомнить! Что нам, поговорить, больше не о чем? — ни с того ни с сего гаркнула Виктория, навалившись локтями на стол. — Я, может, по тебе соскучилась. Вот что нужно обсуждать! А то Маринка, Маринка! Заладил, одно и то же. Поговорить ему больше не о чем — только о Маринке своей!

Митя уязвлённо промолчал, теребя край потрёпанной пластиковой скатерти.

— Наша семья — вот что важно в первую очередь! — назидательно произнесла Виктория. — А то вроде вместе живём, но такое впечатление, что всё у нас как-то параллельно. Совсем друг с другом не разговариваем. Даже не обнимаемся! Спрятались каждый в свою скорлупу и только иногда вылезаем наружу, чтобы обсудить какие-то мелочи, а потом снова втискиваемся обратно.

Он беспомощно пожал плечами, подыскивая слова. В глубине души Митя и сам порой испытывал нечто похожее, однако вслух произнёс совсем иное:

— Так, а что говорить? У тебя ничего не происходит, у меня каждый день одно и то же. Нет тем для общения. К тому же…

— Значит, надо их находить! — оборвала его жена, наклоняясь ещё ближе. Голос её звучал настойчиво и требовательно. — Говорю же, мы существуем, как эти уже… как соседи. Иногда я чувствую себя лишним элементом в твоей картине жизни. Честное слово, порой хочется окно открыть и завыть во весь голос! Ну правда, Мить! Как Златка уехала, у меня всё больше стало складываться впечатление, что она — это всё, что нас связывало. А без неё мы как будто сами по себе. Разве ты сам не видишь?

— Нет, — отводя глаза в сторону, несмело буркнул он. — Я так не думаю.

— А я — думаю! — с нажимом ответила она. — Я — думаю!

— Это ты, а это я. Мы с тобой всё же разные люди.

— Ах, разные? — воскликнула Виктория, и взор её тут же погас. Она отрешённо отвернулась в сторону. — Может быть, ты и прав — в этом всё и дело, что разные.

Митя понял, что ляпнул что-то неуместное, однако никак не мог уловить, в чём заключалась оплошность. Знакомое ощущение сдавило грудь — такое же он испытал однажды, заблудившись в густом лесу. Поначалу это не казалось опасным, наоборот, появился лёгкий азарт приключений. Но постепенно, всё глубже погружаясь в чащу, волна за волной накатывала неприятная тревога — именно такая сейчас и охватила его.

— А если в выходные на дачу съездить, пока тепло? Печку натопим, под два одеяла залезем, обнимемся и, глядишь, согреемся, — с внезапной надеждой предложила она.

— Ой, нет, не люблю дачу осенью. Пусто всё и голо там, — поморщился он.

— Ну так давай тогда вообще продадим её к чертям собачьим? — опять вспыхнула супруга гневом. — На кой чёрт она нам нужна? Только налоги за неё плати.

Митя насупился. Небольшой садовый участок с четырьмя сотками земли достался ему в наследство от матери. Несмотря на довольно запущенное состояние, он искренне любил свою дачу и считал её бесценной — как воспоминание о маме и своём счастливом детстве. Поэтому он едва сдержал колкий ответ: «Ты купи её сначала, а потом продавай», но проглотил слова, спрятав обиду в глубине души.

И снова Виктория почувствовала его состояние, но истолковала его по-своему. Стараясь погасить зарождающееся недопонимание, она предложила ему ласковым голосом, мягко коснувшись его ладони:

— Мить, так может, мы хотя бы сегодня вместе ляжем? А то ты как ушёл в Златкину комнату, так там и сгинул.

— Так это я специально, чтобы тебя не тревожить. Мы же договорились! —отстранился он от неё, уходя в глухую оборону. — Ты ведь сама велела не мешать тебе.

— Да, но я не говорила, что надо туда ещё и одеяло с подушкой перенести и всё своё время там проводить! — всплеснула она руками. — Я с весны одна сплю, между прочим! А мне обнять тебя хочется. Прижаться. Поцеловаться.

— Да что мы, подростки какие-то? — возмутился Митя. — Обнимашки, целовашки — что за детский сад?

— А я, знаешь ли, не об этом. Я, может, имею в виду более тесные отношения, — Виктория неосознанно сдёрнула с коленей полотенце, оголив бёдра. — Между прочим, супружеский долг никто не отменял, если что! Мы с тобой ещё не такие древние, чтобы по полгода этим не заниматься.

— И откуда ты полгода взяла? — выпучил глаза Митя. — Вот недавно же было. Помнишь, в ванной?

— Месяц назад, Митя! И то на пять минут!

— Отлично! Давай вести учёт, где, когда и сколько длилось! Мне вообще-то не двадцать лет!

— Ну и не семьдесят! Тебе ещё пятидесяти нет!

— И что теперь? Нужно, как кролики, это самое?

— Я и не говорю, что надо каждый день. Мне и самой не до этого. Но хотя бы лечь в постель со мной ты можешь? — уже не сдерживая своего раздражения, воскликнула Виктория.

— Торь, может, потом об этом поговорим, а? — Митя судорожно сжал кулаки под столом. — Антон Бориславыч попросил подготовиться к большому судебному процессу, мне надо все документы проверить и перепроверить. Так что сегодня — никак. Сейчас сяду — и до поздней ночи. Я этим, кстати, и занимался, когда ты пришла. Вон, свет до сих пор горит и документы лежат. И хотел тебе сказать…

— Послушай лучше ты меня! — в сердцах воскликнула Виктория, и Митя ощутил, как внутри него всё мгновенно сжалось от предчувствия надвигающегося шторма. — Мне всё это чертовски надоело! Понял?!

В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и далёким гулом за окном. Мерно капала вода из крана, отсчитывая мгновения до грядущего перелома.

— Тори, ну пойми, — чуть не взмолился он, не дожидаясь, пока она распалится настолько, что остановить её будет совершенно невозможно. — Не я же принимаю решения, в конце концов.

— Хватит! — она хлопнула ладонью по столу так, что ложка подпрыгнула и звякнула о кружку. — Задолбали! И ты! И этот твой Антон набитый!

— Тори, послушай…

— Нет!

Виктория яростно скомкала полотенце, с силой отшвырнула в сторону и, не глядя на мужа, вскочила с места, бросившись к двери неожиданно нетвёрдой походкой — словно отсидела ноги. На пороге она резко замерла, покачнувшись и вцепившись в косяк с такой силой, что пальцы побелели от напряжения.

Митя открыл было рот, чтобы остановить её, но слова застряли в горле. Он замер, скованный беспомощностью.

Не уловив ни единого знака, ни намёка на примирение, Тори с руганью выскочила из кухни, хлопнув дверью так, что посуда зазвенела.

Ощущение пустоты накрыло Митю с головой: руки безвольно опустились, плечи бессильно ссутулились, а спина изогнулась под незримой тяжестью момента.

— Торь… — едва слышно прошептал он ей вслед.

Ответа не было. Только тиканье часов, капающая вода и запах борща — всё то, что ещё минуту назад было их реальной жизнью, а теперь превратилось в далёкое прошлое.

*

— Ослин! Зайдите ко мне щас же! — Антон Бориславович быстрым шагом прошёл через открытое пространство офиса, плотно заполненное столами, стоящими впритык друг к другу. Директор считал, что его подчинённые должны сидеть вместе, поскольку это делает коллектив более сплочённым. Впрочем, он явно не считал себя частью общей массы сотрудников — подтверждением тому служил его отдельный кабинет. Просторное помещение с большим дубовым столом и дорогим кожаным креслом дополняли мягкий диван, два стула для посетителей и стены, украшенные дипломами и сертификатами в рамочках, подчёркивающими его особый статус.

Директор сознательно коверкал его фамилию, когда был недоволен возрастным юрисконсультом, работающим гораздо медленнее остальных сотрудников. Безобидный подчинённый безропотно терпел такую фамильярность, поскольку боялся гнева довольно вспыльчивого начальника. Вот и сейчас сердце Мити забилось чаще, едва он уловил раздражённые нотки в его голосе.

Он в испуге оглянулся на Устиныча — единственного товарища, но тот лишь удивлённо почесал затылок: мол, не знаю, в чём дело. Хотя причина была известна всему коллективу: Антон ввязался в новые любовные отношения и, судя по всему, они давались ему нелегко. Короче говоря, проблема крылась в одних людях, а расплачиваться приходилось другим.

Втянув голову в плечи, под жалобные взгляды одних своих коллег и ехидное фырканье других, Митя побрёл в кабинет, ожидая дальнейшую экзекуцию. Предчувствие грядущей выволочки его не подвело — Антон был преисполнен гнева.

— Садитесь, Осилин. Скажите, — он хлопнул себя по коленям, не в силах совладать с эмоциями. — Вам разве мало было того, что я уже снял премию за этот месяц? Вы ещё хотите, что ли? Я вот этого понять не могу?

— Н-нет, — пробормотал Митя, опустив глаза. — А что случилось?

— Что случилось? — притворно удивился директор. — Это вы у меня спрашиваете? Это я с вас сейчас спрашивать буду? Вы чего наворотили, вообще?

— Я? Ничего, — испуганно ответил подчинённый. — Я сделал всё, что вы просили…

— Я не просил, Осилин! — сдвинул брови Антон Бориславович. — Я вам дал задание исправить свою ошибку! Но вместо этого вы совершили ещё одну, гораздо более… — он поиграл пальцами, пытаясь выловить нужное выражение из воздуха. — Более идиотическую. В прошлый раз, значит, вы состряпали исковые в виде каких-то дебильных писулек, так что сейчас все судьи в городе глумятся над нами. А теперь вы вообще решили нашу компанию лицом в грязь воткнуть, да? Так что ли?

— Но что я сделал-то? — жалким голосом выдавил Митя.

— Вы? Вы ополоумели, Осилин! Вы перепутали хрен с трамвайной ручкой, я бы так выразился! — откинулся на спинку директор и постучал красивой перламутровой ручкой по столешнице. — Я вам дал прекрасного клиента, компанию… м–м–м… — он пощёлкал пальцами, вспоминая.

— «Бюро взыскания».

— Точно! Они. И что вы натворили?

— Я подготовил иски. Всё просчитал, перепроверил и им передал на согласование, — заторопился Митя.

— Да неужто? Ну и какого хрена они мне сегодня утром названивали и талдычили, что ваши расчёты кривые? Типа, суммы исков вдвое-втрое меньше положенного?!

— Нет-нет, — поднял руки немолодой юрисконсульт, пытаясь остановить шквал обвинений. — Я всё правильно посчитал. Антон Бориславович, давайте, я всё вам объясню, и вы поймёте?

Взбешённый директор глубоко вздохнул, как будто принимая непростое решение, и милостиво согласился, молча кивнув.

— Смотрите, — тут же встрепенулся Митя. — Согласно гражданскому законодательству, при оплате кредита, заёмщик в первую очередь погашает проценты, потом основное тело долга, а потом уже неустойку и комиссии. Верно?

Антон Бориславович то ли кивнул, то ли пожал плечами.