— Мужчина-а, — соизволила ответить дамочка, получившая должность, позволяющую ей, порой, чувствовать невероятное превосходство над несчастными посетителями приёмного отделения первой городской больницы. — Вам же всё ска-азали. Светлана Степа-ана нынче дежурит, а не он. Чё непонятного та?

— Может, можно позвонить дежурному врачу?

— Нет. Вы лучше домой поедьте, не мельтешите тут!

— Да как же я домой пойду, не зная, как она? Да вы что!

— Тогда вон туда, — показала она пальцем вглубь коридора.

— Что? — тут же обернулся он, пытаясь разобрать, куда она ткнула.

— Вон, видите, скамейка стоит. Садитесь на неё и сидите. Вас вызовут.

Митя прижал ладони к лицу и, не отвечая, направился, куда ему указали.

Плюхнувшись на жалобно заскрипевшее сиденье, он, нервно хрустя костяшками пальцев, приготовился терпеть невыносимую муку неопределённости. Время для него поползло с черепашьей скоростью, словно каждая минута взбунтовалась, решив течь как можно медленней, дабы усугубить и без того отчаянное положение бедного Мити, в то время как он места себе не находил: то порывисто вскакивал, вышагивая по коридору, то бессильно оседал, сдавливая ладонями пульсирующую безумными мыслями голову и судорожно раскачиваясь всем телом. Жизнь его полностью выдохлась, а перспективы и планы бесследно испарились, оставив после себя лишь осадок мутной безысходности. В какой-то миг он почувствовал себя частью унылой больницы — старой облезшей стеной или серым пятном на окне, ничего не значащим и никому не нужным. Бессмысленность бытия, бестолковость судьбы, бесплодность попыток съедали его волю и разум, не оставляя никаких надежд. Состояние глубокой удрученности поглотило его, окунув в пространство без выбора. Казалось, что это мучение никогда не закончится.

Однако всему приходит конец.

*

— Папа! — раздался крик со стороны входа в приёмное отделение больницы.

Митя сразу же встрепенулся.

К нему бегом кинулась Злата.

Единственная дочь и гордость.

— Бахилы-то, бахилы забыла! — напрасно заверещала медсестра в окошке.

Не слушая её, девушка сразу рухнула в объятия отца, горько разрыдавшись.

Он даже не успел её разглядеть.

Она уткнулась ему в плечо, дрожа.

Митя крепко обнял дочку, погладив.

— А ну, не реви! — он сразу пришёл в себя, найдя опору для дальнейшей борьбы.

В его голосе прозвучала твёрдость. Митя распрямился. Сурово свёл брови вместе.

— Ну что, как она? — отпрянула Злата.

Размазывая слёзы, вытерла лицо.

Отец стойко покивал головой.

— Всё нормально! Держится. Всё у неё будет хорошо, ты не волнуйся. Она крепкая.

Злата, прислушавшись к нему, поморгала ещё детскими, доверчивыми глазищами.

— Что с ней, пап? Что случилось?

— Да голова закружилась, упала.

— Ну, то есть ничего серьёзного?

— Конечно! Сейчас ей просто укольчик пульнут, и домой отпустят. Бегом побежит!

— Пап, я так испугалась. Домой пришла, а там такой трам-тарарам. Всё раскидано.

— Она пироги хотела поставить…

— Всё в муке и тесте, в осколках…

— Стол упал, всё на пол слетело…

— Я к тёте Маше. Она, говорит, видела в окошко, как маму твою на скорую грузили.

— Так, конечно, я ж сразу вызвал, через семь минут приехали, укол воткнули и сюда.

— Пап, а как получилось, что вы...

— Осилин! — вдруг раздался зычный голос медсестры. — Вас Светлана Степа-анна зовёт. А вы, девушка, ну-ка бахилы одевайте. А то ишь чё, повадились.

Митя тотчас кинулся на крик, даже не вспомнив про оставленную на кушетке шапку. Златка поспешила вслед, хватая на ходу бахилы из картонной коробки.

*

— Что могу сказать: у пациентки выраженная гематома — ударилась она серьёзно. Состояние средней тяжести, но все жизненно важные показатели в норме: давление, пульс, сатурация. Сделали ЭЭГ — без патологий. А вот кардиограмма зафиксировала нарушение сердечного ритма.

Светлана Степановна, привлекательная женщина среднего возраста, оторвалась от бумаг, взглянув на Митю из-под строгих очков. Её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем требовалось. — Кровь взяли — очень низкий гемоглобин. У неё, случаем, месячных не было недавно?

— Мне кажется, нет. У неё сейчас вообще всё... Нерегулярно.

— Ну, это естественно. Возраст-то приближается к пятидесяти.

Митя переглянулся со Златой, сидевшей чуть в стороне, на кушетке, пока врач задумчиво листала результаты анализов, покусывая губу. Его пальцы непроизвольно теребили пуговицу на рубашке — он ловил каждое её движение, отмечая, как она держит ручку, как слегка наклоняет голову, вслушиваясь в ответы. Наконец, врач оторвалась от документов. В какой‑то момент их взгляды встретились — и Митя поспешно отвёл глаза, почувствовав, как по спине пробежал странный трепет.

— Раньше я бы назначила вам КТ, но она у нас уже пару месяцев не работает, а во второй городской больнице аппарат ещё в прошлом году увезли на ремонт — и с концами. Так что, увы, без томографии. Как вы, наверное, знаете — запчастей нет. Наши инженеры что-то пытаются придумать, но, к сожалению, безуспешно. Вот аппаратура и летит. Я уж о МРТ и не говорю, сегодня это роскошь. — Она ушла было от темы, но сразу вернулась. — Так о чём я?

Светлана Степановна задумалась, машинально накручивая прядь волос на палец.

— А! Именно поэтому я, к сожалению, не могу с уверенностью сказать, что именно с ней случилось — для этого всё же обследование нужно. Но визуально она в порядке и полностью пришла в себя. Я с ней разговаривала, все рефлексы в норме, чувствительность и координация движений тоже, она полностью владеет телом и речью, так что это, вероятнее всего, не инсульт. Но! — она выразительно подняла вверх палец с намотанным на него локоном, и на мгновение её глаза встретились с глазами Мити. Он снова смущённо опустил взгляд. — Возможно, переутомление на фоне низкого сахара и гемоглобина. Ничего, кстати, необычного в её поведении не замечали?

— Н-нет, — неуверенно проговорил Митя, почему-то не в силах оторваться от того, как она играет с волосами. Его ладони слегка вспотели, и он незаметно вытер их о брюки.

— Может быть, изменения в характере? Может, стала более вялой или, наоборот, агрессивной? — заметив, что посетитель не сводит с неё глаз, Светлана Степановна поспешно прекратила своё непроизвольное занятие.

— Ну да, ну да, — скороговоркой ответила за отца Златка, ввязавшись в разговор. — Раздражительной! И нервной! Сто процентов! Да, пап? Да?

Митя, конечно, не хотел выносить сор из избы, но вынужден был кивнуть, кисло улыбнувшись. Его плечи поникли, а взгляд метался между Златой и врачом, в поиске поддержки.

— Тогда, возможно, переутомление. Плюс осень на дворе — депрессия у людей в такое время года. Солнца уже две недели не было — что вы хотите? Побольше гуляйте, даже если дождик, ничего страшного. Витаминчики попейте. Кушать не забывайте. И любите друг друга — вот мой совет. Тогда будете жить долго и счастливо. Ну, — она захлопнула медицинскую карточку, заканчивая разговор, — ещё вопросы есть?

— Да, — робко кивнул Митя. — Светлана Степановна, извините, но что нам дальше делать?

— Что делать? Пациентку я перевожу в отделение, пусть выходные полежит. Капельницы ей поставим, глюкозу поднимем, железо. А в понедельник на обходе решим — оставим на недельку или выпишем. И снова заживёте, как раньше. Главное — делайте всё возможное, чтобы она не волновалась, поскольку в теории это может усилить нейродегенеративные процессы. Старайтесь угождать, помогать и ни в чём ей не отказывать. Всё понятно? — врач приподнялась с кресла, поправив халат на бёдрах, давая понять, что аудиенция закончена.

— Ага! — вскакивая с кушетки, улыбнулась Златка, довольная, что мама, скорее всего, действительно переутомилась и после пары капельниц пойдёт на поправку.

— Нет, — растерянным от волнения голосом возразил Митя и упрямо помотал головой, не собираясь уходить. Ужас пережитого всего несколько часов назад придал ему силы, заставив превозмочь обычную робость. — Мне не совсем понятно.

— Что именно? — нахмурилась Светлана Степановна.

— Вы сказали, что только аппаратура сможет установить, что там у неё?

— Да, это так. И что? — удивилась врач, снова усаживаясь.

— Так назначьте её на эту аппаратуру. Пусть проверят. А вдруг что-то серьёзное?

— Вот чудак-человек! Я же вам сказала, что в городе только два КТ осталось. И оба сломаны. А на МРТ сейчас очередь на два года вперёд расписана. Так что…

— А может, нас можно без очереди направить? — настойчиво продолжал Митя.

— Пап, да ладно тебе… — легкомысленно махнула Златка, дёргая отца за рукав.

— Нет, не ладно! Не ладно! — охрипшим от волнения голосом воскликнул Митя. — Я хочу, чтобы мою жену проверили от и до. Чтобы обследование было полным, а не поверхностным. Я требую, в конце концов!

— Ну, знаете, — начала было врач.

— Знаю! Я юрист и свои права хорошо знаю! — он поджал трясущиеся губы. Его уши предательски покраснели. — Выясните, что с моей женой. Досконально. И, желательно, безо всякой очереди!

Злата ошеломлённо уставилась на отца, привыкшего покорно соглашаться со всеми невзгодами судьбы. Но сейчас, несмотря на дрожащие руки, он шёл наперекор собственной нерешительности.

— Уважаемый, — произнесла Светлана Степановна с нотками металла в голосе, но и с явным уважением, будто в глубине души оценила его упорство. — У меня тут не частная клиника, а обычная больница! Говорю же, на МРТ очередь на два года вперёд. Это я не фигурально выражаюсь, а реально. И все хотят попасть вне её. Но мест нет. Кто-то там по блату проходит, но…

— А-а-а! Я всё понял, — мелко закивал Митя. — Вам нужны деньги? Так бы и сказали. Сколько? Сколько вам нужно?

— Да как вы смеете?! — поджала губы врач. — Это уже ни в какие ворота не лезет! Вы мне что, взятку предлагаете? В моём же кабинете?

— Нет-нет, что вы! Вовсе нет, — заторопился Митя, на ходу вспоминая соответствующие санкции из уголовного кодекса, но тут же выкрутился, — Я уточняю, есть ли такая услуга в больнице? И сколько она стоит? Вот и всё. Больше ничего не имею в виду.

— Ну, конечно, так я вам и поверила, — всё же умерила пыл Светлана Степановна, поправляя очки. — Какая может быть услуга, если один МРТ остался в городе, — и то делают по одной томографии в день, иначе аппарат перегревается? Вот потому и очередь такая. У него период эксплуатации не более пятнадцати лет, а он вон сколько работает. Искренне сожалею, но я бессильна! Грубо говоря, всё, что я могу — это прописать клизму, хотя вряд ли она кардинально изменит ситуацию.

— Я, конечно, всё понимаю, но неужели больше вообще ничего нет? — уточнила Златка, удивлённая упорством отца и поэтому решившая прийти ему на помощь.

— У нас? Нет.

— А где есть? — уцепился за ответ Митя.

— В полисе. Хотя и там с ними не густо. Тоже всего два томографа. Вернее, три. Один в госпитале, а второй в частной клинике. Но на первый такая же огромная очередь, если не больше, а в клинике, я тут недавно узнавала, стоимость — космос! Не знаю, как вам, а мне нужно год не есть и не пить, чтобы заплатить. Так что, увы, но данная ситуация вне моей компетенции.

Она устроилась поудобнее, показывая всем своим видом, что больше ничем не может помочь.

— И что, больше нет никаких вариантов?

— Почему нет? — наигранно удивилась она. — Езжайте вон, в столицу. Правда, там ещё дороже и ещё дольше, но вы, как юрист, свои права знаете и, наверняка, добьётесь чего-то. Правда, потратите кучу денег, времени и нервов, и себе, и другим людям, но добьётесь, я за вас уверена. Вон вы какой… Смелый.

Высказавшись, Светлана Степановна отвернулась к окну, давая понять, что их общение теряет смысл. Потрясённый Митя лишь беспомощно кивнул, на слабых ногах поднимаясь со стула, осознав, что тут ему никто не поможет.

— Ну, погодите, — не собиралась сдаваться Злата, вдохновлённая упорством отца. — Вы сказали, что в полисе три томографа. А рассказали о двух. А третий-то где?

— Этот в научном учреждении, — отмахнулась врач. — Там, где мозг изучают. Он предназначен исключительно для научных целей.

— То есть, там всё же могут проверить? — тут же ухватилась Златка.

— Нет-нет! Для анализов он не предназначен, и не пытайтесь.

— Ну откуда вы знаете? Может, можно?

— Уж я-то знаю, поверьте! У меня там сокурсник работает.

— Ну и что?

— А то, что мы с ним тогда долго разговаривали об этом на встрече выпускников. Конечно, я ему задала этот вопрос, у меня же тоже есть желание помочь… Думаете, у меня за пациентов душа не болит? Думаете, мне не хочется помочь каждому? А чем? Я попыталась, но он ответил, что это невозможно. Прибор редкий, поэтому используют его исключительно для науки. — Светлана Степановна поправила браслет на запястье. — Так что вариант — или сюда вставать на очередь, или в полисе. Ещё вопросы? — она в упор посмотрела на Злату.

— А может, вы дадите нам его контакт?

— Чей? — заморгала врач.

— Ну, вот этого знакомого.

— Саши? — она опешила. — Нет, конечно!

— Ну, а что вам, жалко что ли?

— При чём тут жаль, не жаль?

— Дайте его телефон, мы у него спросим?

Светлана Степановна поднялась со стула, демонстрируя стройную фигуру.

— Мне кажется, что вам пора.

Повисло тягостное молчание.

Каждая секунда казалась длиннее предыдущей, постепенно превращаясь в невыносимую пытку. Наконец Митя шумно выдохнул, прижимая ладони к груди, будто пытаясь удержать распирающее изнутри отчаяние.

— Вы уж меня извините, что я так сильно к вам придирался. И Златку простите. Честное слово, мы не со зла. Мы просто… У нас она одна. И кроме неё, никого нет. Но с ней что-то происходит, понимаете? Она, — Митя облизнул пересохшие губы, — она меняется, вы же правильно говорите, а я… а мы не знаем, что делать. Что-то внутри неё прогрессирует, медленно, но верно. То у неё припадки. То истерики. Слабость по несколько дней такая, что едва на ногах удержится. И вот она уже упала, чуть голову себе не разбила. Больше часа без сознания…

Его голос дрогнул:

— Я пока скорую ждал, рядом сидел, держал за руку — а она холодная, и пальцы то сжимаются, то разжимаются сами собой. Это очень страшно. И чем дальше, тем хуже. Каждый новый приступ ужаснее предыдущего. Я боюсь того, что будет через месяц или через год. И я не понимаю, что делать, и вы нас не понимаете!

Златка слушала отца, открыв рот. Она впервые слышала о том, что мать настолько больна и её состояние ухудшается.

— Да что вы такое говорите! Это я-то вас не понимаю?! — воскликнула Светлана Степановна, резким жестом сняв очки. Судя по звенящему голосу, обвинение в бесчувственности больно ударило по её самолюбию. — Вы, вообще, соображаете, что говорите? Я дежурный врач в неотложке! У меня таких как вы — каждый день! И мне приходится всем им говорить, что здесь я бессильна! Не им, так их близким! А у меня тут умирают через день, да каждый день! Но я ничем не могу помочь! Ничем! Нет ни лекарств, ни приборов. Вот, витаминки, да аскорбинки — как хочешь, так и лечи! А потом такие, как вы приходят, и начинают: «Я юрист, а я экономист», — передразнила она. — А я чем ей томографию сделаю, градусником?

— Извините, извините нас, — Митя прижал к груди трясущиеся руки. — Мы пойдём… Мы уже уходим… Злата, пошли…

— Нет! Никуда мы не пойдём! — вскочила на ноги Златка. — Вы что? Да у вас совесть есть? Вы слышали, что сейчас папа сказал? Что у мамы какая-то болячка прогрессирует! Это же… — у девушки навернулись слёзы на глаза. — Это же мама моя! Вы что?! Она будет вот так разрушаться… а мы будем смотреть? Вы, вообще… Вы соображаете, что говорите? У вас самой-то мать есть? У вас сердце есть?!

Митя тут же подключился к взволнованному монологу дочери, пробормотав:

— Если что, мы не скажем, что от вас. Скажем, что просто узнали откуда-то. Пожалуйста, ну помогите нам! Дайте его контакты, а? Ну, пожалуйста…

Светлана Степановна хотела было сказать что-то резкое. Но вместо этого нацепила очки, затем рывком выхватила из ящика записную книжку, быстро пролистала, нашла запись, вырвала листок с последней страницы, стремительно переписала и протянула ему записку, давая понять, что разговор окончен. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и оба вздрогнули, будто от лёгкого электрического разряда. Она поспешно отступила на шаг, стараясь скрыть замешательство.

— Вот, держите! А теперь не забудьте уйти и закрыть за собой дверь с обратной стороны.

*

Отец с дочерью молча тряслись в пустом вагоне последнего трамвая. Тусклый свет уличных фонарей неровно пробивался сквозь заляпанные окна, создавая ощущение гротескной иллюзорности происходящего. Митю всё ещё била дрожь: от колючего ветра, пробирающегося сквозь щели вагона, а может, от несправедливой взбучки на работе, или от безумной стычки с одержимой супругой, или после недавней выволочки в больнице, детали которых никак не выходили у него из головы. Перед его глазами снова и снова прокручивались бурные эпизоды, наполненные перекошенными лицами и резкими криками.

Словно тонкая веточка на сбросившем листья дереве, он трепетал от малейших изменений образов, хаотично мелькающих в его воспалённом воображении. «А вдруг, а если…» — раз за разом проносились тревожные мысли: разрозненные, бесформенные и оттого ещё более пугающие. Иногда, охваченный гневом, он машинально до боли в пальцах сжимал связку ключей от квартиры, испуганно вздрагивая от собственных эмоций, осторожно косился на дочь, молчаливо разглядывающую в трамвайном окне проплывающие огни уличных фонарей, — не заметила ли она его состояния?

Митя всем своим существом чувствовал, что балансирует на грани. Пожалуй, ещё ни разу за всю жизнь ему не приходилось испытывать подобного непрекращающегося стресса, который усиливался от часа к часу. Он не мог выбросить из головы ничего из того, что произошло с ним сегодня. Все события, накапливаясь и умножаясь, физически давили на него, заставляя казаться незаметнее. Они подтачивали его веру в себя до такого состояния, что она полностью исчезала, оставляя его лицом к лицу с суровой реальностью. Да ещё холод, проникающий из всех щелей старого трамвайного вагона, медленно, но верно сковывал внутренности, заставляя их сжиматься, в то время как пронизывающий ужас собственной беспомощности беспрепятственно проникал в самые дальние уголки неспокойной души.

Он не мог смириться с тем, что ему нечего было противопоставить людям вокруг. Их стремление обидеть, унизить и морально уничтожить ближнего казалось Мите кощунственным, бессмысленным и… неизбежным. Он, уже немолодой человек, до сих пор ломал голову над тем, почему внешне нормальные и рассудительные взрослые люди ведут себя подобным образом, теряя сочувствие и человечность. Разве никто из окружающих не видит, насколько нелегко ему приходится? Неужели они настолько слепы и равнодушны? А если они всё же осознают это, тогда зачем добавляют страданий, заставляя его чувствовать свою ненужность и одиночество ещё острее?

Прокручивая эти мысли раз за разом, Митя в какой-то момент почувствовал буквально животную тягу выскочить из вагона на полном ходу и сбежать, куда глаза глядят, не разбирая пути. Куда-нибудь туда, где не нужно принимать решения, где светит тёплое летнее солнце, где добрая мама обнимет и прижмёт к груди, защитив от всех напастей. У него возникло непреодолимое желание навсегда исчезнуть из этой серой реальности, убраться подальше от жестокости, пусть даже признав полное поражение и расписавшись в собственной никчёмности, но зато оставив пульсирующую боль где-то там, позади.

«Сбежать, сбежать, сбежать! Прямо сейчас! Немедленно! Раз и навсегда!»

Эта идея настолько захватила Митю, что, казалось, ничего не может остановить его от её исполнения. Однако его панические размышления прервал спокойный голос Златки.

*

— Всё думаю, пап, отчего она такая бессердечная? Зачем тогда врачом становиться, раз на людей наплевать? Вообще этого не понимаю.

Митя ухватился за разговор с дочерью, как за спасательный круг. Глубоко вздохнув, он ответил как можно спокойнее.

— Кто её знает, Злат. Возможно, это такая профессиональная деформация? Только я думаю, что нам не стоило с ней так грубо… Теперь, случись чего, и не подойти…

— Ага, надо было губы в трубочку свернуть и в задницу себе засунуть, — неожиданно резко ответила она, даже не обернувшись.