– Раз нельзя, заноси. Ставь тут. Уважаю. Это дело надо «вспрыснуть»…

Только теперь Руслан заметил, что сторож был слегка навеселе. Правда, иным дядю Славу Руслан практически не помнил. Прошли в отдалённое небольшое помещение, служащее как бы кладовой для разной бытовой утвари. Из мебели здесь, кроме хозяйственных шкафов, были потёртый диван и табурет вместо стола. В углу стоял пошатывающийся стул.

– Вот, – доставая бутылку с мутной жидкостью, проговорил хозяин «сторожки», – только почал, почти полная. Не думал, что сегодня так повезёт мне с… компаньоном, – не сразу нашёл нужное слово и полез за закуской, оказавшейся также «немного початой»: оставалось яйцо, пара огурцов и столько же кусков хлеба. – Хватит или сбегать в гастроном, оставив тебя за сторожа? Банку кильки или морской капусты уж наверняка куплю…

– Не стоит, – ответил Руслан, в сознании которого вдруг больно царапнуло словцо, не произнесённое дядей Славой, но будто наяву услышанное гостем – «собутыльником». – У меня тут с собой пирожки, даже кусок сала, лук и редиска. Из родной деревни привёз, в дорогу дали. Вот только пить мне не хочется.

– Перестань, Палыч! – говорил дядя Слава, разливая самогон в два стакана. – Не боись: много не будем. Так, слегка, ведь я понимаю, что с тобой что-то не то творится… Вижу. Знаю от оставшейся вашей братии, что ты развёлся, уехал к матери и брату, несладко тебе. Вот и крест взял. Только зачем, непонятно…

– По-другому хочу жить, дядя Слава. Как, ещё не знаю, но вот с выпивкой надо завязывать… Да, маму недавно схоронили – не выдержала горя, свалившегося на нас в прошлом году: погибли один за другим от рук и злобы отморозков отец и младший брат…

– Да-а-а, горе! – сочувственно выдохнул сторож. – Вот и давай за упокой…

– За упокой души лучше молиться…

– Правильно. Только совсем без «злодейки с наклейкой» худо. Особенно, когда тоска наваливается, будто обухом оглушит, и жить становится очень уж горько. Клин, говорят, клином вышибают. Глотнёшь этой горечи, и веселее на душе. Возьмёшь какую-нибудь книжку с полки. Того же Есенина, твоего любимого, и радуется, дивится душа, как складно написано. За живое берёт. Но вот и Есенин, хоть и большой поэт был и церковно-приходскую школу окончил (это я прочитал в предисловии), а изменить русской привычке не мог: потреблял крепенькую для вдохновения, для осмысления того бардака и кровавого хаоса, в котором Россия пребывала. Вот и сейчас Рассея-матушка в таком же дерьме. Чтоб успокоить душу, как-то выжить в этой каше навоза, можно слегка и дербалызнуть. Давай!

– Нет, дядя Слава! Россию с дерьмом не смешивай. Она была и остаётся великой. Только мы этого никак понять не можем. Великой духом предков, вытащивших её к свету из тьмы язычества и монгольского ига, иных страшных времён, гражданских войн. Крепка она подвигом дедов и отцов, вырвавших страну и всю Европу из дьявольской пасти фашизма…

– Больно красиво говоришь. По-книжному. Хотя, по сути, конечно, правильно. Но словами нашему брату, простому россиянину, не поможешь…

– А вот хочу помочь. Потому и взял этот крест. Хочу нести его по стране и говорить такие слова, которые помогут людям. России…

– Ух, куда хватил! Чудак ты, Палыч! Наивный и даже смешной. Прости, не хочу обидеть. Поступай, как хочешь. Но сегодня – уважь. Глотни со мной, и это будет твоя подмога хотя бы мне, грешному…

– Наверное, ты прав. Наивен и смешон. Давай, но совсем по чуть-чуть…

Концовка была вполне предсказуема. Утром, встав с дивана, который уступил Руслану дядя Слава, ненавидя себя изо всех сил, он отправился в храм, к отцу Александру. По дороге думал, что шагу не успел шагнуть на рисуемом в воображении духовном поприще, как тут же рухнул вниз, к преисподней покатился. Был алкоголиком, им и остался. Видать, крепко засосало… Какой тут крестный ход?! Прямая дорога в наркологическую клинику.

Когда обо всём, что произошло с ним в последние дни, рассказал своему духовнику, тот, тяжело вздохнув, проговорил:

– Не знаю, по силам ли взял ношу, не скажу наверняка. А в том, что сначала надо полечиться, с тобой согласен. Оставляй крест в храме и езжай в психлечебницу. Сам, без направления. Вот там обо всём и подумай хорошенько. А крест этот тебя будет дожидаться здесь…

– Да, – отец Александр, крестя и благословляя Руслана, добавил, – в этой больнице работает медсестрой наша прихожанка Люба, тихая такая, смиренная, лет под шестьдесят, ты её должен помнить. Обратись, если понадобится, за помощью, сославшись на меня, не откажет…

2

Вспоминая телефонный разговор с Людмилой, Руслан, едва голова освобождалась от газетной круговерти, начинал думать о пристрастии бывшей супруги. И эти мысли надрывали его сердце, больно стучали в висках, заволакивали слезами глаза. Он не понаслышке знал, к чему может привести женщину тяга к спиртному: приобретённый алкоголизм очень быстро убивает в слабом организме личность, сжигает душу огнём отчаяния, тупости, полного безразличия ко всему и вся, калечит психику, сильно подрывая здоровье. При этом невинной и страшной жертвой становятся дети, муж, семья…

Когда Руслана поместили по его самоличной явке в «наркологию», он в тот же день по счастливой случайности (а точнее – по милости Божией) столкнулся с Любой. Она, узнав в нём бывшего пономаря в храме, в первом непроизвольном порыве обрадовалась, но тут же расплакалась, сопереживая новому пациенту. Они обнялись, поцеловались, как брат и сестра. Отведя Руслана в сторону, Люба рассказала, как следует «избегать неприятностей» от лечения, а главное – что из назначаемых врачами таблеток желательно не пить.

– В тебе есть Бог, на Него и надейся в первую очередь, а не на лекарство, – шептала она ему. – Молись, чтобы исправил твой путь, дал здоровье, но демонстративно не выбрасывай таблетки, а тайно, чтобы никто не видел. А вот витамины, сердечные и сосудистые инъекции принимай, от капельниц не уклоняйся. Капельницы буду ставить я и мои сменщицы, которым накажу поберечь тебя. Врачи у нас в основном грамотные, больным сочувствуют. И если у тебя не будет проявлений синдрома, пичкать всякими крайними средствами не станут. Глядишь, скоро и выпишут. А я тебе из дома и покушать буду приносить, а то на нашей столовской пище можно и ноги протянуть.

– Спаси Господи, Люба.

Руслан хорошо помнил своё пребывание в наркологическом отделении областной психбольницы, находящейся недалеко от того городка, в котором он когда-то работал, где жил с семьёй. В памяти оживали ужасные сцены, которые наблюдал там. Особенно сопереживал он женщинам, их палаты располагались в корпусе напротив. В редкие минуты прояснения рассудка на фоне похмельного синдрома и депрессивного психоза иные из них вдруг начинали скулить на всё здание. Так, что их вопли доносились и до соседнего корпуса, а потом эти женщины снова надолго замолкали, укрывшись с головой суконными одеялами. В открытые окна порой было видно, как они рвут на себе волосы, возможно, осознавая глубину падения. Кто-то впадал в истерику, в клоунаду, гримасничал, дразнил друг друга. Им ставили успокоительные уколы с психотропными препаратами, от которых легче становилось забыть не об алкоголе, а о муках совести. Они, вначале затихнув, вскоре оживлялись в неадекватном состоянии, выискивали, где бы «стрельнуть» сигаретку. Придумывали, как уговорить родственников принести им пузырьки с настойкой боярышника. Выпрашивали «лекарство» у мужчин, тайным образом «поправлявших здоровье».

Руслану больше других запомнилась молодая женщина Наталья, к которой часто приходили муж и двое маленьких детей. Они со слезами уговаривали её на скамейке в маленьком дворике больницы «хорошо лечиться», чтобы скорее выписаться. По лицу мужа было видно, что он и сам далеко не трезвенник, а вот детки казались Руслану грустными ангелочками: такие были они светлые и такие печальные, несчастные. После свидания с близкими Наталья убегала в дальний угол отделения, пряталась от всех, но почти животный, дикий вопль выдавал её, и к ней с матом неслись санитары, чтобы вколоть «спасительную дозу». Когда Руслан впервые увидел и услышал это, тут же нашёл знакомую медсестру Любу и с непередаваемым волнением и душевной болью вопрошал, почему нельзя иначе успокоить пациентку, не превращая её в «зомби». Люба тоже очень сочувствовала этой женщине, хорошо зная её жизненную драму и болезнь.

Слово за слово, и невольно приоткрыла чужую тайну – мол, зачастила Наталья к разным гадалкам, экстрасенсам и колдунам, чтобы мужа от пьяных дружков отвадить. Да ещё пыталась сократить его ежедневную «норму», когда он впадал в запой, отпивая из бутылки, вроде как за компанию, какую-то часть спиртного. «Этим-то свою душу и лишила всякой защиты, собственными руками в силки бесовской страсти бросила себя… Муж, увидев растущую зависимость жены, вроде за ум взялся, а она неудержимо покатилась к бездне…»

– Ой, что я делаю, грешная? Обещала же Наташе никому не сказывать про её «обстоятельства». Придётся сегодня на вечернем правиле от всего сердца покаяться, а в воскресенье на исповеди сказать батюшке… – расстроено проговорила Люба. И затем только ответила Руслану:

– Не пришла ещё наша медицина к тому, чтобы лечить не только дрябнущее тело и психику, повреждённую алкоголем, но вместе с ними и грешную, погибающую душу. Здесь в большинстве больные, уже переступившие порог, за которым все щадящие методы терапии становятся бессильны. Стоит им очнуться от гибельного существования, высунуть голову из засосавшей их трясины, увидеть на мгновение свет, как лукавый тут же толкает их к другой крайности – к отчаянию во время алкогольной депрессии. Могут руки на себя наложить или умышленно покалечиться, могут с ума сойти. А в периоды обострения белой горячки – «белочки» – становятся настолько буйными, что не ровен час набросятся с вилкой или табуреткой на соседей по палате, на медиков. Потому и прибегают врачи к сильно действующим специальным препаратам. Иных, слишком буйных, санитары привязывают к кроватям. Но это больше относится к мужчинам-алкоголикам, склонным к острым психическим расстройствам.

Покачав головой с тем же грустным выражением лица, Люба продолжила:

– Когда лет двадцать назад я начала здесь работать, методы лечения были примерно те же, только персонал старался более чутко относиться к этим несчастным. Сейчас всё больше таких вот санитаров, как наши, которые на больных смотрят как на недочеловеков, как на отребья, с которыми не следует церемониться. Пыталась я их вразумить – толку мало. А вот с некоторыми больными, у которых за стенами клиники семьи, дети, родители, интересная профессия, за что можно ухватиться, как за спасительную соломинку, пытаюсь разговаривать, чтобы они стремились скорее выйти отсюда и захотели изменить свою жизнь. Но что я? Что мои жалкие потуги? Без Христа сделать им это очень трудно, в общем-то, невозможно. Нужна в нашей больнице молельная комната! Сколько раз об этом говорила заведующим отделениями, даже главному врачу. Иные пожимают плечами. Другие показывают глазами наверх, мол, начальство всё равно не разрешит…

Немного помолчав, она твёрдо добавила:

– Без Бога не увидеть пути исцеления, не почувствовать в себе силы превозмочь этот проклятый недуг…

Глава IX. Июль 2001 года.

Порывы общественного служения

1

Все эти месяцы с тех пор, как Руслан начал работать собственным корреспондентом областной газеты в Златогорске, он часто созванивался, а порой и встречался с прежним собкором, ушедшим на заслуженный отдых. Владлен Иванович Персиков жил один. Иногда к нему приходила убирать квартиру, готовить обеды его добрая знакомая из числа педагогов нетвёрдой советской закалки. Поговаривали, что эта одинокая немолодая женщина одно время надеялась стать его женой, но Владлен Иванович и в старости оставался убеждённым сторонником брака только по большой любви.

– Вот посмотри мои книжки о настоящих чувствах. Вот как я когда-то любил, возможно, и меня так в те годы любили, но те отношения, что были с Лидией Михайловной, в эти рамки, увы, не вписываются, – вздыхал он. – Спасибо ей, что приходит. По старой памяти о наших встречах. Одному мне всё трудней справляться с холостяцким бытом, с грязью и пылью в квартире, с готовкой. Да, жаль нечем тебя сегодня угостить…

Эту последнюю фразу бывший коллега повторял из раза в раз, а потому Руслан всегда приходил к нему с полным пакетом всякой снеди, а также с пивом местного разлива, которое Владлен Иванович предпочитал любому крепкому напитку.

Зная атеистические взгляды этого грузного, страдающего одышкой и сахарным диабетом человека, но очень умного и проницательного, Руслан старался не заводить с ним разговоров о религии. Однако Владлен Иванович, чьё имя происходило от соединения первых слогов известного словосочетания «Владимир Ленин», зная, что молодой коллега – православный христианин, порой сам начинал разговоры на тему веры. Хитро так провоцировал неожиданным вопросом:

– Вот чем ты докажешь существование Бога? Мы Его не видим, не можем осязать, услышать. Значит, вера в Него – самовнушение…

– Скажу вам как материалисту, – без особой охоты отвечал Руслан. – Радиация не пахнет, её не видно, она не подаёт о себе сигнала, тем не менее, в её влиянии на людей сегодня никто не сомневается. Почему? Да потому что многие трагическим образом ощутили её воздействие на себе… Целебное и одухотворяющее влияние Бога, Его любви и благодати ощущали прежде и сейчас чувствуют миллионы людей на всей планете. Потому эти люди – верующие – не сомневаются, что Бог есть…

– Как бы то ни было, я поверю в существование Христа, когда… возьму у Него интервью…

– Владлен Иванович, не будем шутить, упоминая святые понятия и имена. Лучше расскажите мне какую-нибудь забавную историю из вашей журналисткой практики…

Персиков с удовольствием переключался, поскольку за свою сорокалетнюю работу газетчиком часто попадал в такие невероятные истории и курьёзные переделки, что собирался на эту тему написать отдельную очередную книжку.

Когда Руслан в виду своей занятости просил перенести встречу, Владлен Иванович прибегал к хитрости. Он приглашал своего «молодого сменщика» на «званый ужин», обещая «бесподобный» омлет, рыбу в кляре или даже бефстроганов собственноручного приготовления. И, действительно, будучи в прошлом умельцем кухонных дел, обещанное исполнял с блеском. Правда, приглашая в гости, не стеснялся сказать что-нибудь этакое:

– А ты, дружище, прикупи пивка побольше да пачку чая хорошего, а то мой закончился… И к чаю что-нибудь, разумеется…

Руслану ничего не оставалось, как сдаваться на милость этого любителя их довольно странных посиделок, сильно страдавшего от одиночества. Его единственный сын с семьёй жил далеко, навещал родителя крайне редко. Свою первую законную жену Персиков давно похоронил, а на новый брак за многие годы вдовства так и не решился…

2

Но вот Руслану сообщили, что Владлен Иванович попал в больницу с острым приступом сахарного диабета, повлёкшим в том числе обширное рожистое воспаление ноги. В тот же день Руслан отправился навестить бывшего коллегу, тем более, что городская больница находилась в нескольких сотнях метров от его дома…

Увидел его на коляске в больничном коридоре, куда грузного больного вывезли медсёстры из перевязочной. Он громко обсуждал с ними плачевное состояние отделения гнойной хирургии, а, завидев Руслана, обратился уже к нему, но так, чтобы услышали окружающие:

– Напиши, Руслан, в областной газете о том, как мучаются здесь медики и пациенты из-за всякого рода нехваток. Жаль, что сам уже не пишу, а то разнёс бы под орех городскую администрацию за то, в каких условиях тут лечат и лечатся… Форменное безобразие: бинтов не хватает, растворов, лекарств, простыни в заплатах и дырах. Предлагают госпитализироваться со своими простынями и наволочками… Что это такое?! Вроде закончились 90-е годы. Пора наводить порядок и в медицине…

Чуть успокоившись, попросил:

– Руслан, увези меня в палату… Вовремя пришёл, поможешь лечь на кровать, а то привожу сестричек в ужас, когда прошу их о помощи. Соседи по палате такие же немощные, как и я. Хорошо, если из других палат удаётся позвать помощников.

И впрямь немало усилий потребовалось Руслану, чтобы уложить Владлена Ивановича на сильно прогнувшуюся кровать.

– Показывай, что принёс, – заулыбался Персиков, когда процесс его перемещения благополучно завершился. – Вот сок не надо, забери назад. А кефир, булочки, яблоки – это хорошо. Спасибо, что вспомнил старика, не оставил один на один с нищенским больничным пайком.

– Смотрю, вы тут не очень-то голодаете, – Руслан указал глазами на тумбочку, заставленную банками с компотом, супом, пакетами с овощами и фруктами…

– А… это Лидия Михайловна принесла… И здесь она не оставляет меня своей заботой…

Разговор больше касался проблем, не ускользнувших от острого взгляда бывшего собкора областной газеты.

– Ты зашёл бы в ординаторскую, к врачам и заведующему, показал корочку журналистскую, порасспросил бы про беды этого отделения, где больше всего в больнице мрёт народа… Напиши, и эти люди, – он указал на соседей по палате, – будут тебе очень благодарны…

– Хорошо, зайду, – пообещал Руслан, с сочувствием взглянув на стонущего после недавней ампутации ноги небритого мужчину, с истощённым, бледным лицом, испуганными глазами.

Поговорив в тот же с день с лечащим врачом, Руслан не вынес из этой беседы оптимизма в отношении как Персикова, так и всего отделения.

– Большой вес вашего приятеля и возраст осложняют лечение, прогнозы выздоровления весьма сдержанные… – сказал доктор. – А что касается отделения, в городском отделе здравоохранения все наши проблемы хорошо знают. Помогают, как могут… Можете, конечно, написать. Но в городской администрации не волшебники, чтобы тех же медбратьев и санитаров нам найти… Грязная, малооплачиваемая работа… Никто на неё не идёт.

3

Выйдя из больницы, Руслан встретил соседку Марину, проживавшую в том же доме, что и он, но в другом подъезде. Её он часто видел в храме. Иногда вместе возвращались домой со службы. Как женщина Марина не волновала Руслана, но в её душе он угадывал кладезь хорошо ведомого ему богатства…

– У вас тоже кто-то тут лежит?..

– Нет, сегодня я дежурила в молельной комнате. Её открыли в хирургии месяц назад, – ответила женщина, по виду такого же возраста, как он.

– ???

– При этой комнате сформирована группа сестёр милосердия из женщин-прихожанок. Я тут самая молодая. Помогаю батюшке с принятием больными Святых Тайн, с подбором для них литературы, подсказываю, как и каким святым в их ситуации молиться, продаю свечи, крестики, иконки… Сегодня был мой день дежурства.

– Отделение гнойной хирургии, наверное, самое, тяжёлое. Очень тягостное впечатление у меня от его посещения.

– Во всей больнице несладко. Но вот в гнойном полный мрак, если можно так выразиться. Персонал старается изо всех сил. Но каждый день привозят разных бомжей, тяжёлых больных с бедствующих окраин, обожжённых погорельцев, а арсенал методов лечения невелик, с лекарствами, перевязочным материалом туго… Того же спирта очень недостает. Между нами, его воруют санитары, которых за это приходится увольнять…