– Так вот, эти слёзы я увидела на иконе впервые месяца три назад. Я брала ватку и собирала их. Это была непонятная влага, ничем не пахла. На этажерке, где стоят, видите, и другие иконки, сухо. Это не вода. А вчера, перед тем, как выпить горсть таблеток, отвела детей к соседке, чтобы они поиграли с её ребятишками, взяла в руки икону, чтобы в последний раз помолиться перед ней, попросить у святой прощения. Как вдруг вижу: она плачет кровавыми слезами. Была кровь, натуральная. Ей-богу, не фантазирую: я медик, разбираюсь… И только тогда я опомнилась. Знак мне это, последнее предупреждение. И твёрдо так сказала себе: никогда и ни за что не буду передним местом зарабатывать на хлеб. Лучше милостыню пойду просить… И как только пришло это спасительное намерение, слёзы на иконе высохли. Только слабый след от них остался. Тогда и спрятала иконку в шкаф – как драгоценную реликвию…

– Какая вы счастливая: чуда удостоились! – Руслан взял и поцеловал маленькую картонную святыню, перекрестился. – А иконку-то поставьте лучше на этажерку, где стояла. Святая и дальше будет помогать вам, если молиться не перестанете.

4

– Коменданта сегодня можно увидеть? – спросил Руслан. – Хочу поговорить о вашем соседе, но так, чтобы ему прозрачно намекнули о непотребном поведении, пригрозили милицией, и при этом он не догадался, от кого поступила жалоба. И спросить у коменданта хочу: может, мне удастся в общежитии переночевать?

– Комендантша Валентина Петровна, она просит нас называть её администратором, сегодня отдыхает. Увидеть её сможете завтра утром. Насчёт ночлега не волнуйтесь. Я уже подумала об этом. Есть у нас на пятом этаже комната, бывшая игровая для детей, а затем инициативной группой одиноких и разведённых женщин переделанная под… гостиничный номер. Вижу неодобрение в ваших глазах. Да, комната для свиданий. Но не совсем в том смысле, о чём можно подумать. Много в общежитии таких женщин, как я, которые устали от одиночества, хотят найти настоящую опору в жизни в виде порядочного мужчины. Да, иногда требуется уединиться с таким мужчиной, который внушает уважение, отстраниться от разъедающего душу быта, ссор с соседями, от криков и плача детей. И вовсе не обязательно, чтобы свидание заканчивалось постелью.

– А комендант знает об этой комнате?

– Знает, конечно. Но ведь она тоже баба. И понять горести и нужды одиноких женщин может. Если приходит комиссия, у неё есть нормальное объяснение: комната для иногородних гостей, которые приезжают к родственникам, проживающим в общежитии. И это правда. Случается, в этой комнате ночуют чьи-то родители, приехавшие издалека, чей-то брат, друг и так далее.

– А вы пользовались этой комнатой?

– Грешна, раза три ночевала здесь с кавалерами, не оправдавшими мои надежды, отведя детей к родителям. Там чисто, красиво, как в гостинице: холодильник, электрочайник, диван, тумбочки со свежим бельём, журнальный столик с телевизором, туалет и душ.

– И кто это всё оборудовал, содержит?

– Инициатором стала Танька с пятого этажа, такая же разведёнка, как я, только с двумя детьми. Работает она в заводской охране, бойкая, красивая баба. Сбросились мы тогда – человек двадцать с двух зданий общежития – наняли рабочих. Они отремонтировали комнату, провели трубы из кухни, благо она по соседству. Оборудовали душ, поставили новый унитаз. Кто-то не пожалел почти нового дивана, кто-то – холодильника, телевизора, их, правда, пришлось сначала починить. Тумбочки и журнальный столик купили. Вот и устроили райский уголок среди общежитской грязи и бедлама. Уборкой и стиркой белья занимаемся по очереди, по графику. Продукты, вино – своё. Потом я схожу к Таньке и возьму у неё ключ.

5

На следующий день, утром, Руслан, полночи молившийся и переживавший, что ночует в духовно нечистом месте, поговорил с комендантшей, пообещавшей приструнить грубияна и бабника, угрожавшего Кате изнасилованием. Затем, взяв крест, пошёл пешком в редакцию городской газеты, привлекая внимание прохожих. К нему подходили некоторые, спрашивали, в своём ли он уме, а, поняв цель его крестного хождения, поддерживали высказываемые им мысли, но больше жаловались на тяготы жизни. В разговоре с ними Руслан уточнил, как найти редакцию.

На втором этаже здания, в котором на первом размещалась типография, постучал в дверь с табличкой «Отдел писем, социальной и культурной жизни». В кабинете познакомился с журналисткой примерно такого же возраста, как он. Представившись коллегой, быстро нашёл с ней общий язык. Правда, когда речь зашла о его крестном ходе, лишь тогда она обратила внимание на большой металлический крест, с которым Руслан вошёл и который поставил у стены, пока она сидела, уткнувшись в печатную машинку. Сильно удивилась, стала расспрашивать. Сказала, что подготовит основательный материал о нём. Как только записала на диктофон его лаконичный рассказ, который повторялся в разных редакциях, отличаясь незначительными деталями, Руслан заговорил о своей вчерашней знакомой, её бедственном положении и голодающих детях, просил помочь.

– Таких бедствующих семей у нас много, – с неподдельной, искренней печалью заметила журналистка. – Наверное, как и по всей стране. Городские власти пытаются что-то сделать для многодетных, неполных семей, в которых голод – частое явление, но помощь до многих не доходит. Что касается общежитий, о которых вы сказали, недобрая слава о них ходит давно…

И нарисовала картину, в общем-то знакомую Руслану, типичную для многих семейных общаг. Сначала было так, как в фильмах: жили большой дружной семьёй – вместе праздники отмечали, на генеральные уборки и субботники выходили, свадьбы и юбилеи справляли. Работали все кухни, бытовые комнаты, игровые. Потом бардак начался. И во многом оттого, что селить в эти внешне привлекательные здания стали уже не передовиков производства, а большей частью незадачливых одиноких людей, выпивох, откровенно плюющих на правила проживания в общежитии. Завод и администрация города всё меньше денег выделяла на ремонты. Облупилась краска на стенах, разбитые окна в коридорах стали забивать фанерой.

– Потоком пошли жалобы в нашу газету на отсутствие лампочек, воды, элементарной чистоты, завышенную квартплату. Я лично не раз писала о проблемах этих общежитий. Впрочем, многое зависит от самих жильцов. На тех этажах, где захотели, сохранили кухни с оборудованием, стирают и сушат бельё в бытовках. Следят за чистотой в коридорах, берегут стены и окна, лампочки не выкручивают. Однако таких уголков прежней общежитской жизни осталось, надо признать, немного.

– Неблагополучие – почва для трагедий… – произнёс вслух Руслан, вспомнив вчерашний рассказ Кати. Но продолжать не стал, понимая, что ему было доверено очень личное, не предназначенное для уха кого-либо другого…

– Это точно. Не так давно в одном из этих общежитий был пожар, вынудивший молодую женщину выброситься с ребёнком с седьмого этажа. Хуже всего то, что даже тем, кто давно живёт здесь, редко «светит» новоселье в собственной квартире. Это порождает апатию и отчаяние, толкает к пьянкам, распутству и суициду. Один мужчина закрылся в комнате с детьми, поджёг вещи. Потом пожалел детей – выпустил, соседи спасли и его.

– Что касается этой Кати, о которой вы рассказали, я вспомнила социальный приют для несовершеннолетних, – продолжила коллега. – На днях была там, директор пожаловалась на очередную «головную боль»: пожилая фельдшер уволилась – нервы, видимо, сдали. А толкового медика заманить в их учреждение сложно: зарплата невысокая и выдают с перебоями, контингент подопечных непростой. Могу позвонить, предложить вашу протеже…

– Позвоните. И, знаете, если станет колебаться и попросит рекомендаций, поручительства, скажите, что они будут. С Катей приду я. Может, вместе уговорим взять на работу эту невезучую женщину, но хорошую мать…

Так и случилось. Директор приюта с неохотой выслушала просьбу корреспондента трудоустроить многодетную мать, которая одна воспитывает троих детей. Но принять и поговорить согласилась.

После обеда Руслан пошёл в приют вместе с Катей. Крест оставил в её комнате, поставив в угол за кучей белья.

6

По дороге Руслан обдумывал, как задобрить директора, что сказать и сделать, чтобы Катю приняли на работу. Ничего лучшего не придумал, как расположить к себе общественную маму трудных детей, выступив перед ребятами и воспитателями с рассказом о своём крестном ходе, а сначала без возражений и нетерпения принять всё, что скажет она в любом расположении духа. Действительно, настроение у Тамары Яковлевны, как представилась женщина лет пятидесяти пяти, полноватая, с измождённым усталостью лицом, оказалось не лучшим.

– Если честно, не до кадровых мне сейчас вопросов и не до разговора с вами, – призналась она, всем своим видом показывая, что текущих, неотложных дел невпроворот и на беседу просто нет времени. – Как вас, Катя? Не могли бы вы прийти ко мне завтра, а лучше – послезавтра…

– Сделаем, как вы скажете, – за Катю ответил Руслан. – Только я хотел вам предложить такое, скажем, культурное мероприятие: могу выступить с рассказом о своём путешествии по стране. Наверное, это будет интересно ребятам и педагогам. Точнее – о крестном ходе. Иду и езжу с металлическим крестом, который сейчас оставил в общежитии, где живёт Катя. Я не обманываю. Вот некоторые из газетных публикаций из разных областей и городов, где я был. – Он достал из рюкзака картонную папку, из которой извлёк вырезки из газет с заголовками «С крестом по стране», «Крестоходец всея Руси» и другими, с его портретами и изображениями, как он идёт с большим крестом на плече.

Директор как-то обмякла, взяв в руки документальные свидетельства того, что сказал ей сейчас странный посетитель.

– Я тоже верующая, – произнесла уже спокойно. – И на должность директора согласилась, только получив благословение своего духовника. Два года назад наше учреждение возникло как филиал местного детского дома. Отделившись полностью, стало социальным приютом для детей и подростков. Сначала финансировалось плохо, потому удручало убожеством и нищетой. Ребята делали домашние задания, стоя на коленях, потому что не было стульев. Обеды приносили из столовой детского дома. Благодаря молитвенной и прочей поддержке православного прихода, сестёр милосердия и настоятеля, который является моим духовником, не сломались, не упали духом, обрели меценатов, а вскоре ощутили помощь и от местной власти. Теперь, к примеру, нас с лихвой обеспечивают молочными продуктами, рыбой, крупой. Решена проблема с мебелью, средствами санитарной уборки. Господь не оставляет, видя искреннее стремление коллектива дать обездоленным детям максимум возможного. Только вот душевных сил часто недостаёт.

Тамара Яковлевна вздохнула, присела на стул. Продолжила:

– Детей привозят не только из неблагополучных семей, но также из разных криминальных мест. Например, с бензоколонок, где они моют машины, воруют горючее. Со скандально известного перекрёстка на выезде из города, где парни-подростки предлагают водителям транзитного транспорта малолетних девочек, а то и себя для любителей «клубнички». Представляете, с каким контингентом имеем дело, какие крепкие нервы тут нужны всем сотрудникам, какое терпение и какую любовь к этим несчастным. Вот, Катя, – она взглянула на спутницу Руслана, – согласитесь работать с нашими, далеко не идеальными, воспитанниками, некоторые из которых только случайно не угодили в спецшколу?..

– Согласна, – ответила Катерина, преодолевая внутреннюю панику, не ускользнувшую от глаз Руслана. – Прежде я работала медсестрой в спортшколе. Там ребята тоже из разных семей, есть и хулиганистые, но тренеры их держат в узде, дисциплина в секциях налажена… Но вот вчера, после того, как просила милостыню у храма и встретила там Руслана, приняла твёрдое решение: приму любую работу, лишь бы дети были сыты. Приму, так как поняла – не я выбираю, Бог даёт…

– Я почему сегодня заведённая, за что простите меня? – как-то уже по-матерински заговорила Тамара Яковлевна. – С утра к нам поступили пятеро разновозрастных детей из одной семьи. Их 35-летнюю мать на днях осудили на восемь лет колонии за умышленное убийство четырёхмесячной дочери и жестокое обращение с другими детьми, за неисполнение родительских обязанностей. Она, мать-одиночка, на несколько дней оставила грудного ребёнка без ухода и кормления – пропивала полученное накануне пособие. Исчезла из дома на длительное время, осознавая, что остальные дети одни не прокормят малышку, поскольку сами скитаются в поисках еды. Девочка умерла от голода. Её нашли в грязном белье, где от испражнений завелись черви…

Тамара Яковлевна, сжав губы, снова тяжело вздохнула, продолжила не сразу:

– Сил нет думать об этой семейной трагедии. А она никак не выходит из головы. Давит всё в груди – хоть реви. А мне работать надо, расскажу, что знаю, может, хоть этим немного успокоюсь…

Она устало положила руки на колени. Колючее выражение глаз смягчилось, взгляд наполнился бездонной грустью…

– Эта женщина приехала в наш город из Белоруссии. Вместе с сожителем, который вскоре умер от туберкулёза. Устроилась в столовую посудомойкой и уборщицей, получила трёхкомнатную неблагоустроенную квартиру. Но работала недолго – попойки ей нравились больше, чем труд. Больше, чем домашние хлопоты и воспитание детей, рождённых от разных мужчин. Потому и продала квартиру и переехала с детьми в бывшую баню, что тяга к горькой стала смыслом её жизни.

Дети при этом были помехой: они просили есть, нуждались в заботе. Когда они надоедали ей, разгневанная мамаша брала в руки палку или кочергу и «учила» уважать себя. В последнее время часто доставалось старшим – девятилетнему и восьмилетнему мальчуганам, которые зарабатывали деньги на заправочной станции и не всегда отдавали их матери, тратили либо на сладости, либо на продукты для младших сестёр и брата. Матери же не хватало на спиртное.

Тамара Яковлевна выпрямилась на стуле, перевела дыхание и вновь мысленно на чём-то сосредоточилась. Потом встала, обозревая свой стол, что-то ища на нём глазами, чтобы, видимо, показать Руслану и Кате. Наконец, взяв с краю одну из папок, достала сшитую стопку бумаг, стала листать, читая про себя подчёркнутые красным карандашом места. Наверное, приговор суда, подумал Руслан.

– Судебно-медицинская экспертиза признала убийцу собственного ребёнка вменяемой, но вполне нормальной назвать её нельзя, – продолжая перебирать листы, проговорила директор. – Сужу по выступлению на суде инспектора по делам несовершеннолетних и своим впечатлениям. Когда попросили подсчитать, сколько денег надо отдать за четыре буханки хлеба, она не ответила. Имея восемь классов образования, плохо читает и пишет. Зато в ценах на водку разбирается хорошо.

Руслан внимательно слушал и всё больше сострадал. Особенно, когда директор заговорила о детях матери-пропойцы. О том, что все они, по заключению врачей, страдают олигофренией в ранней стадии. Из-за полного равнодушия родительницы к их здоровью и развитию унаследованное заболевание усугублялось. Старшие мальчики не учились, хотя по возрасту должны были ходить в начальную школу. Основным их занятием до работы на бензоколонке были бродяжничество и попрошайничество. Самый младший трёхлетний мальчик не умеет говорить. Они всегда ходили грязные, болели чесоткой, не знали, что такое помыться с мылом и лечь в чистую постель. Баней для них было озеро, постелью – тряпьё на полу.

Директор снова стала листать документы из папки, просматривать записи и пометки карандашом на полях.

– Многое мы узнали от инспектора, энтузиастки своего дела, глубоко переживающей за каждую такую семью, – поведала Тамара Яковлевна, желая, видимо, объяснить, почему так обстоятельно рассказывает печальную историю этой семьи. – Кроме того, обычно в суде, в инспекции по делам несовершеннолетних я прошу копии обвинительных заключений или приговоров и потом с социальным педагогом, воспитателями внимательно изучаем их, чтобы понять, с кем будем иметь дело, когда дети из таких семей появятся у нас. Часто в беседе участвует батюшка – мой духовник, сёстры милосердия. Они советуют, какие методы воспитания более приемлемы, чтобы не травмировать ещё больше надломленные нищетой, побоями, голодом, жестоким обращением родителей детские души, как согреть их нашей любовью, заботой.

Тамара Яковлевна заговорила тише:

– И как постепенно прививать этим деткам интерес к Богу, церкви, когда крестить некрещёных. Случается, батюшка в наших стенах причащает одновременно и нас, взрослых, и некоторых наших воспитанников. А также я выписываю в отдельную тетрадочку имена беспутных, опустившихся родителей или родственников, стараюсь узнать, крещены ли они, и потом мы молимся о них. И дома, и в храме. И нередко помогает… Вот и о заблудшей Евгении будем все молиться… Да вразумит её Господь, пересмотрит она в заключении свою жизнь, исправится, вернётся в дом свой не как в звериное логово, а как в лоно спасения…