Правда, на этих встречах ему посчастливилось найти и настоящего друга – Виктора Усольцева, прозаика из отдалённой, таёжно-лесистой части области. Виктор по образованию был историком, в молодости работал учителем в сельской школе, даже какое-то время директором, но потом, переехав в город, устроился охранником на завод, чтобы в особом производственном графике выкраивать время для сочинительства. Окончил в Москве Высшие литературные курсы, выпустил несколько заметных книг, был принят в союз писателей.

Виктор был буквально пропитан мудростью уходящих поколений, которую старательно собирал для своих произведений. А ещё был удивительно тонким наблюдателем и знатоком многослойного бытия уральской провинции, непревзойдённым рассказчиком, главное – простым и добродушным в общении, приветливым со всеми, верующим в Бога. При этом однако ж нередко прикидывался самохвалом и простаком, этаким мужиковатым остряком, безобидным насмешником, с редким и незлобным матерным словцом, в шутку роняемым из «хихикающей» окладистой бороды. Наверное, опасался взгляда на себя со стороны как на местную знаменитость. Но больше, пожалуй, боялся невзначай возомнить о себе как о набравшемся народной мудрости учителе нравов. Эта добродушная, беззлобная насмешливость обнаруживалась также в стилистике его произведений, в его иронических стихах «не для печати». Многие сюжеты для своих рассказов и повестей он черпал из хорошо ему знакомой заводской жизни, из баек и народной летописи родных городских окраин, из общения с сотоварищами по рыбалке и охоте, но прежде всего из вдумчивых наблюдений за окружающими людьми, из выстраданных размышлений о смыслах существования.

…Они потянулись друг к другу как-то естественно, разглядев то, что в них было сокровенно и едино. Но Виктор не был закоренелым трезвенником, от выпивки не отказывался, хотя никогда не напивался. И когда Руслан приезжал к другу в гости, душевный разговор порой не обходился без щедро накрытого стола с крепкими напитками. Правда, Виктор знал меру и никогда не наседал на Руслана, если тот отставлял рюмку.

Нередко случалось, что одновременно к Виктору приезжал и его давний приятель – театральный режиссёр из областного центра Николай, поставивший спектакль по рассказам Усольцева, что и сблизило их в своё время. Его слабостью было любование женским полом. «Ходоком», бабником, гулякой в прямом смысле этих слов режиссёр, красавец-мужчина, не был. Как женатый человек дорожил семьёй. Однако смотреть по сторонам не стеснялся, неформального общения с молоденькими актрисами не избегал, от обращавших на него внимания умных и привлекательных женщин из разных сфер искусства и культуры не шарахался. Высокий, с лицом, словно вырубленным из дерева и обрамлённым кудрявой шевелюрой и аккуратной, седеющей бородкой, обаятельный и артистичный балагур, он, словно магнитом, притягивал к себе сердца многих дам. И когда в него влюблялись красавицы, обворожительные и высокообразованные особы, он порой не мог устоять. Этими своими «случайными приключениями» иногда делился с Виктором и Русланом, досадуя на себя, но иной раз слегка, под рюмочку и в шутку, бахвалясь. Друзья не одобряли его «хождений налево», весьма редких, если говорить по справедливости: нравственная «узда», доставшаяся от живших в полном соответствии с советской моралью родителей, удерживала Николая от необратимых увлечений. И всё же оказывалось не всё так шутливо и безобидно: после иных откровений захмелевшего режиссёра бесёнок зависти против воли пробирался в сердце Руслана. Особенно, когда он был в лёгком подпитии. Хотелось таких же романтических эпизодов на стороне, но без измен жене, разумеется. Руслан никак не мог предположить тогда, что со временем этот выросший бес поймает его на удочку – встреча в Литературном институте с яркой женщиной-землячкой, пьяняще красивой, но, к сожалению, не очень талантливой и трудолюбивой на избранной ниве литературной критики, заставит его пуститься во все тяжкие и глубоко, страшно пасть.

Но теперь он думал не о ней, а о том, что можно сейчас сделать, чтобы вернуть Людмиле её былое женское достоинство и внутреннюю твёрдость, тот её душевный облик, который когда-то всколыхнул всего его, вселил в сердце невиданную радость и будто приподнял над землёй, помог лучше узреть Бога.

То, какой вспоминалась ему Люда перед разводом и отъездом в закрытый город, какой представляется ему сейчас после прочтения письма дочери и телефонного разговора, вновь, как некогда, повергло его в муку, от которой в тот тяжёлый период он смог освободиться, только шествуя по стране с крестом. А что сейчас облегчит его вину, вновь больно полоснувшую по сердцу, осветит его жизнь, а также, может, и её жизнь? Конечно, надо сделать всё, чтобы восстановить супружество, данное и благословлённое свыше. Но возможно ли это после всего, что произошло в их семье?

3

Наверное, возможно. Как? В совершении нового крестного хода. Точнее – в достижении того состояния духа и душевных сил, какие ощущал он в себе в то время. Надо вернуться в то состояние, вновь «облачиться» в него, как в крепкий панцирь, как в кольчугу, и с Божией помощью почувствовать себя ничего не боящимся богатырём, способным на подвиги… Что за состояние это было? Как вспомнить его, как вновь обрести?

Это было очень важно уяснить именно сейчас, когда в душе Руслана после прочтения письма дочери вновь образовалась страшная тоска. Возникло понимание, что он опять внутренне расщепляется, а его жизненная «телега» неудержимо катится в овраг и вот-вот разлетится вдребезги. И тогда он, подсознательно ощущая, что сейчас спасительно для него, всё чаще стал вспоминать свой крестный ход. И осмыслять, что значили для него те два года. Постепенно в душе стало что-то проясняться, некий, будто случайный, лучик внутреннего озарения пробивал толщу духовной мглы, показывая отрывочно картинки тогдашнего спасения.

В тот период, потеряв семью, работу, крышу над головой и все возможности как-то прокормиться, он всецело предал себя Богу, а единственную опору в тогдашнем своём существовании, единственную надежду продлить свою жизнь увидел в ношении креста, в любви к родной стране и тревоге за её настоящее и будущее. В любви к людям, встречавшимся в пути.

Он тогда понял это всем своим сердцем, всем существом. И ещё осознал, что слова о любви к Богу, ближним и Родине, которые раньше, хотя и трепетно, вставлял в свои стихи, «проживал» не в полной мере. Только когда он взвалил на плечо крест, нёс и вёз его по городам и весям, эти понятия большей частью вообще перестали для него быть облечёнными в слова. Они стали его главной и единственной духовно-телесной сущностью, тем воздухом, которым он дышал, тем бытием, которое именовалось его жизнью. И было порой так неподъёмно собственное тело от долгого хождения с тяжёлой ношей, что подкашивались ноги, но одновременно с каждым днём становилось так радостно, так легко и спокойно на душе, так упоительно и благостно, что, казалось, это – тот предел счастья, к которому он подспудно стремился всё прожитое ранее время. И для этого состояния он не то что бы не находил точных, нужных и правильных, а вообще не искал никаких слов. Они были в его сердце, теле, рассудке.

Даже его семейная драма отодвинулась на второй план и будто вовсе исчезала, особенно после частых слёзных молитв о Людмиле и детях. Он верил, что Господь по его непрестанным молитвенным обращениям обязательно поможет им, что его бывшей жене, дочке и сыну там, в родном для Людмилы городе, гораздо лучше, чем было, когда он приходил домой пьяным и скандалил. Он был во время крестного хода крепок крепостью Божьей, силён и вынослив благодатью Господней, Духом Святым, утешавшим его.

Однажды, когда он ночевал в одном из монастырей, в помещении библиотеки, куда его поселили из-за отсутствия мест в гостинице, он взял с полки книгу «Лествица» – бесценное духовное наставление для монахов преподобного Иоанна Лествичника, игумена горы Синайской, жившего в V веке. И при свете лампады пред иконами в «красном углу» стал вместо вечерних молитв читать выдержки из неё. Вдруг осенило: именно это в поддержку своего хождения с крестом хотел он услышать или прочитать. Прослезился от радости, поняв, что эти читаемые высказывания преподобного – своего рода благословение от Самого Господа. Тогда он вписал в свой блокнот строки из третьей главы, дивясь высочайшей духовной ёмкости определений, которые автор даёт «странничеству». Это и «недерзновенный нрав», и «неведомая премудрость», и «необъявляемое знание», и «утаиваемая жизнь». Но это также и «невидимое намерение, не обнаруживаемый помысел, хотение уничижения, желание тесноты, путь к Божественному вожделению, обилие любви, отречение от тщеславия, молчания глубины». Определения, весьма непростые для понимания, не говоря уже о следовании им, взывающие к величайшей ответственности и строгости к себе во время таких вот походов, какой он предпринял с крестом. Потому эти слова одновременно послужили и сильнейшим укором ему, даже на йоту, как он считал, не приблизившемуся к такому высокому подвижничеству.

«Но сколь велик и достохвален сей подвиг, столь великого и рассуждения требует, ибо не всякое странничество, предпринимаемое в крайней степени, есть добро». Потому и опасно думать о нём как о геройстве, без должного рассуждения и всечасного одёргивания своей мысли от соблазна возгордиться, впасть в прелесть. «Ибо странничество есть отлучение от всего, с тем намерением, чтобы сделать мысль свою неразлучною с Богом. Странник есть любитель и делатель непрестанного плача». Вот это последнее крепко впитал он тогда в своё сердце, тем и уберёгся от горделивых мыслей, которых, по правде сказать, особо не боялся – не до них было в непростых условиях крестного хождения…

Сегодня нет необходимости вновь идти куда-то с крестом, отстраняться от мирских дел и забот, сердечных привязанностей, но есть жгучая потребность снова облечься в состояние плача о своих грехах, в мудрость, которую дарит настоящая любовь, в намерение совершить истинное добро, которое не станет поводом для тщеславия. Помочь в этом сможет рассуждение. Но не в мирском понимании, а по Лествичнику – «великое», то есть глубокое, соединяющее мысль и сердце.

Вспомнив про «Лествицу», Руслан нашёл в своей домашней библиотечке эту книгу, сильно укрепившую его во время крестного хода, открыл 26-ю главу «О благорассмотрительном рассуждении» и прочитал слова, которые сейчас могут стать для него опорными в осмыслении непростой ситуации: «Рассуждение есть светильник во тьме, возвращение заблудших на правый путь, просвещение слепотствующих». Велика своей премудростью «Лествица», но Руслан отчётливо понимал, что глубины её духовных сокровищ для него непостижимы, и, если хотя бы одна или несколько мыслей из этой книги будут для него путеводными, это незаслуженный дар Божий.

Он счёл необходимым в очередной раз вспомнить, прежде всего, события и встречи с людьми, укрепившие его в хождении с крестом, явившие ему красоту и силу возрождающегося в стране православия. Вспомнить в том числе иных запутавшихся соотечественников, в которых несмотря на вопиющие злоключения не угасла жажда истины, не ослабел поиск духовной основы для жизни. Эти качества указывали на удивительную способность души человеческой через страдания и покаяние очищаться, обновляться, оживать даже после невероятных грехопадений, казалось бы, очернивших и умертвивших её до скончания дней.

Вспоминая в течение последующих недель и месяцев благодатные встречи, людей, которые сделали его крестный ход посильным и душеспасительным, Руслан отчётливо видел светлые лица и улыбающиеся глаза, слышал тёплые голоса собеседников, с приятными и волнующими интонациями, добрым и услужливым обращением и трогательными словечками.

Ещё тогда, после возвращения из крестного хода, совершённого в западную часть России, он начал воспроизводить в памяти и на бумаге встречи и разговоры с этими людьми. Жалел иногда, что сбивается на однотипный текст, на однообразный преобладающий монолог в диалогах, а не живописует в подробностях, будоражащих воображение и сердце. В нём довлел журналист, но, разумеется, православный, для которого важна мировоззренческая сторона дела, суть происходившего и говорённого, так сказать, сухой остаток, в лучшем случае – поиск во всём, что видел и слышал, зёрен Истины, отсвета евангельского Слова. По правде сказать, в тех, ещё свежих воспоминаниях он зачастую и не мог быть писателем, который дорожит малейшей необычной деталью, любым скрытым нюансом, не мог быть художником слова, стремящимся к образности и оригинальности воспроизводимых уличных картин, бытовых и далёких от быта сцен. Во всём главенствовало желание извлечь важные уроки из того неповторимого шествия с крестом для достойного его продолжения в иной форме и иных обстоятельствах, с иными задачами. Может, иногда он и хотел выразительнее описать своё хождение с крестом, но ко всему прочему опыта в прозе, тем более православной, у него было крайне мало…

Глава VIII. Июнь 1998 года.

Тяжеловат крест из-за грехов

1

Тогда, три года назад, ощутив на плечах непривычную тяжесть креста, Руслан пребывал в сильном смущении и растерянности. Первый день, когда он шёл по сельской дороге с давившим на плечо и натиравшим шею крестом и потом ехал с ним в электричке, оказался для него далеко не благостным. Он смущался отчужденно-удивлённых взглядов, которыми окидывали его попутчики. Ворчанье старух, насмешки молодых людей, видимо, «пэтэушников», недовольство кондукторов как-то сразу заглушили весь первоначальный порыв, возвысивший его в собственных глазах. Одна за другой приходили тоскливые мысли, что затеял он пустое, что в первый же месяц «надорвётся», оконфузится так, что вся его жизнь пойдёт под уклон – будет не до Бога и церкви, не до творчества. Сгинет от голода и холода в каком-нибудь сельском хлеву, в городской подворотне, не встретив тёплого приёма и даже понимания у незнакомых людей, к которым попросится на ночлег. Будет избит или даже убит бандитами, которых развелось повсюду видимо-невидимо. Эти мысли всё сильнее одолевали его, сидевшего на скамье в сквере в том городке, где у него уже не было своего жилья, и со страхом ожидавшего приближения ночи и прохлады. Урчало в голодном желудке: припасы, данные тётей Нюрой, он сократил ещё на железнодорожной станции, ожидая электрички.

Тут ему подумалось, что находится метрах в ста от библиотеки, где в своё время проходили занятия литературного объединения. А вдруг сегодня сторожит всё тот же дядя Слава, питавший особое, даже чрезмерное уважение к Руслану? Он нехотя поднялся и, неся крест под мышкой, поплёлся в сторону библиотеки. Руслану повезло: как раз дежурил его неистовый почитатель.

– Ух, ты, Руслан Павлович! Какими судьбами?! Давно тебя не было видно. Говорили, что уехал в столицу губернии. Рад, очень рад, проходи… – суетливо расшаркивался сторож в «предбаннике» библиотеки.

– А это что ты с собой несёшь? – дядя Слава изменился в лице, вытаращив глаза. – Крест что ли?

– Он самый, дядя Слава. Без него мне теперь никак нельзя…  – начал было неожиданный гость, но осёкся.

– Раз нельзя, заноси. Ставь тут. Уважаю. Это дело надо «вспрыснуть»…

Только теперь Руслан заметил, что сторож был слегка навеселе. Правда, иным дядю Славу Руслан практически не помнил. Прошли в отдалённое небольшое помещение, служащее как бы кладовой для разной бытовой утвари. Из мебели здесь, кроме хозяйственных шкафов, были потёртый диван и табурет вместо стола. В углу стоял пошатывающийся стул.

– Вот, – доставая бутылку с мутной жидкостью, проговорил хозяин «сторожки», – только почал, почти полная. Не думал, что сегодня так повезёт мне с… компаньоном, – не сразу нашёл нужное слово и полез за закуской, оказавшейся также «немного початой»: оставалось яйцо, пара огурцов и столько же кусков хлеба. – Хватит или сбегать в гастроном, оставив тебя за сторожа? Банку кильки или морской капусты уж наверняка куплю…

– Не стоит, – ответил Руслан, в сознании которого вдруг больно царапнуло словцо, не произнесённое дядей Славой, но будто наяву услышанное гостем – «собутыльником». – У меня тут с собой пирожки, даже кусок сала, лук и редиска. Из родной деревни привёз, в дорогу дали. Вот только пить мне не хочется.

– Перестань, Палыч! – говорил дядя Слава, разливая самогон в два стакана. – Не боись: много не будем. Так, слегка, ведь я понимаю, что с тобой что-то не то творится… Вижу. Знаю от оставшейся вашей братии, что ты развёлся, уехал к матери и брату, несладко тебе. Вот и крест взял. Только зачем, непонятно…

– По-другому хочу жить, дядя Слава. Как, ещё не знаю, но вот с выпивкой надо завязывать… Да, маму недавно схоронили – не выдержала горя, свалившегося на нас в прошлом году: погибли один за другим от рук и злобы отморозков отец и младший брат…

– Да-а-а, горе! – сочувственно выдохнул сторож. – Вот и давай за упокой…

– За упокой души лучше молиться…

– Правильно. Только совсем без «злодейки с наклейкой» худо. Особенно, когда тоска наваливается, будто обухом оглушит, и жить становится очень уж горько. Клин, говорят, клином вышибают. Глотнёшь этой горечи, и веселее на душе. Возьмёшь какую-нибудь книжку с полки. Того же Есенина, твоего любимого, и радуется, дивится душа, как складно написано. За живое берёт. Но вот и Есенин, хоть и большой поэт был и церковно-приходскую школу окончил (это я прочитал в предисловии), а изменить русской привычке не мог: потреблял крепенькую для вдохновения, для осмысления того бардака и кровавого хаоса, в котором Россия пребывала. Вот и сейчас Рассея-матушка в таком же дерьме. Чтоб успокоить душу, как-то выжить в этой каше навоза, можно слегка и дербалызнуть. Давай!

– Нет, дядя Слава! Россию с дерьмом не смешивай. Она была и остаётся великой. Только мы этого никак понять не можем. Великой духом предков, вытащивших её к свету из тьмы язычества и монгольского ига, иных страшных времён, гражданских войн. Крепка она подвигом дедов и отцов, вырвавших страну и всю Европу из дьявольской пасти фашизма…

– Больно красиво говоришь. По-книжному. Хотя, по сути, конечно, правильно. Но словами нашему брату, простому россиянину, не поможешь…

– А вот хочу помочь. Потому и взял этот крест. Хочу нести его по стране и говорить такие слова, которые помогут людям. России…

– Ух, куда хватил! Чудак ты, Палыч! Наивный и даже смешной. Прости, не хочу обидеть. Поступай, как хочешь. Но сегодня – уважь. Глотни со мной, и это будет твоя подмога хотя бы мне, грешному…

– Наверное, ты прав. Наивен и смешон. Давай, но совсем по чуть-чуть…

Концовка была вполне предсказуема. Утром, встав с дивана, который уступил Руслану дядя Слава, ненавидя себя изо всех сил, он отправился в храм, к отцу Александру. По дороге думал, что шагу не успел шагнуть на рисуемом в воображении духовном поприще, как тут же рухнул вниз, к преисподней покатился. Был алкоголиком, им и остался. Видать, крепко засосало… Какой тут крестный ход?! Прямая дорога в наркологическую клинику.

Когда обо всём, что произошло с ним в последние дни, рассказал своему духовнику, тот, тяжело вздохнув, проговорил:

– Не знаю, по силам ли взял ношу, не скажу наверняка. А в том, что сначала надо полечиться, с тобой согласен. Оставляй крест в храме и езжай в психлечебницу. Сам, без направления. Вот там обо всём и подумай хорошенько. А крест этот тебя будет дожидаться здесь…

– Да, – отец Александр, крестя и благословляя Руслана, добавил, – в этой больнице работает медсестрой наша прихожанка Люба, тихая такая, смиренная, лет под шестьдесят, ты её должен помнить. Обратись, если понадобится, за помощью, сославшись на меня, не откажет…

2

Вспоминая телефонный разговор с Людмилой, Руслан, едва голова освобождалась от газетной круговерти, начинал думать о пристрастии бывшей супруги. И эти мысли надрывали его сердце, больно стучали в висках, заволакивали слезами глаза. Он не понаслышке знал, к чему может привести женщину тяга к спиртному: приобретённый алкоголизм очень быстро убивает в слабом организме личность, сжигает душу огнём отчаяния, тупости, полного безразличия ко всему и вся, калечит психику, сильно подрывая здоровье. При этом невинной и страшной жертвой становятся дети, муж, семья…