Услышав зуммер, Руслан стоял ещё несколько минут неподвижно, не кладя трубку, бледный, как смерть. Во-первых, он не узнавал Людмилу. Такой он её прежде не знал – явно нетрезвую, разговаривавшую с ним так, как будто не было счастливых лет совместной жизни, подаривших им двоих детей, не было тихого и радостного единения душ. «Как она стала такой? Когда? С Димой? Нет, это я её сделал такой. Я толкнул её в тупик сегодняшней жизни – без страха Божиего, с пристрастием к спиртному… Не вовремя позвонил? А, может, как раз, чтобы узнать: путь к прошлому заказан. Надо по-новому строить свою жизнь? Снова встречаться со Светланой? Нет, от этого греха Господь отвёл, назад никак нельзя… Надо дальше двигаться. Снова взвалить на себя крест – теперь Людмилиного пьяного презрения. И нести его до примирения, до исправления своей и её жизни, спасения своей и её души…»

Машинально опустился на диван, минуты три сидел в сильнейшем душевном потрясении, стремясь мысленно найти и ухватить нить надежды, блеснувшей в сознании. Рука непроизвольно коснулась книжки – сборника стихов небольшого формата. Его стихотворений, написанных в последние годы совместной с Людмилой жизни, в семье… Накануне листал, зачем-то взяв с полки. Оставил на диване. Сейчас раскрыл наугад и удивился, горько усмехнувшись сквозь обильно выступившие слёзы некоторому совпадению – поэтического описания домашней сценки и сегодняшнего разговора с Людмилой. Совпадений, как известно, не бывает. Наверное, это для утешения, посланного свыше, читает он сейчас свои стихи пятилетней давности, лёгкие, не тревожные, но чем-то близкие его сегодняшнему состоянию, призывающие к терпению и надежде…

Между людей продирался с трудом,

Приобретая под звёздами дом

С крышей дырявой.

Был чудаком и умру чудаком.

Впрочем, не стоит болтать о таком

С миною бравой!

– Ты идиот, – повторяла жена.

Так как едва ль ошибалась она,

Я не перечил.

Древних читал, о судьбе не тужил…

По-идиотски, но всё-таки жил

И обеспечил

Дочку характером, сына плечами,

Друзей и соседей – пустыми речами

О неизбежном.

Как же забавно под крышей дырявой!

Жизнь моя – дерево с кроной корявой

В выси безбрежной.

Прочитал и вдруг, отпустив боль, улыбнулся. Уже, видно, тогда в некотором роде предвидел своё пожизненное чудачество и «дом с крышей дырявой» под яркими, светящимися надеждой звёздами…

Глава VI. Июнь 1998 года.

Обретение креста

Руслан часто вспоминал, как возник порыв поднять ржавый крест, валявшийся у разрушенной кладбищенской церкви в его родном селе, и отправиться с ним до Москвы (в тот момент он не думал нести его дальше, тем более ещё и в противоположную сторону – за Урал, в Сибирь и на Дальний Восток).

На это кладбище он приехал постоять у могил дедов и бабушек, других умерших родственников, помолиться, попросить прощения и совета, как жить дальше – у Бога, у родных душ, пребывающих, как он был уверен, рядом с Его Престолом.

Мать и отец его были похоронены в областном центре, куда семья переехала в конце 60-х годов. А в этом селе прошло его детство, которое запомнилось многими светозарными эпизодами, а также необъяснимо доверительным, тёплым, сакральным, как сказал бы он сейчас, общением с бабушкой по материнской линии Ксенией, учительницей начальных классов. Она вместо устных сказок и историй из «ранешной жизни», которые обычно рассказывали детям в деревне на ночь, читала ему произведения Пушкина, Ершова, Тютчева, других русских поэтов. Бабушка Ксюша хоть и работала в школе, была человеком глубоко верующим, что приходилось скрывать даже от дочери и зятя. Она, можно сказать, тайком окрестила внука вот в этой небольшой кладбищенской церкви, единственной действовавшей в сельской округе из нескольких деревень.

И теперь он стоял у её могилы с чувством непомерной вины и одновременно благодарности за то, что и после своей смерти она не оставляла его некоей внутренне осязаемой поддержкой, за то, что по её молитвам пришёл он к Богу. Он не смог оправдать тех надежд, которые возлагала на него бабушка, посоветовавшая в своё время дочери и зятю назвать первенца Русланом. Не стал тем богатырём, который одолеет уже не сказочную, а реальную нечисть.

Дочь, а также зять, вся его родня поначалу противились совету бабушки. Мол, почему у русского парня должно быть татаро-башкирское имя? Бабушка спорить не умела, но тут возразила: в ребёнке есть татарская кровь, от его прадеда, её отца, недаром мальчик смуглый, темноволосый, не в пример родителям. Имя по происхождению тюркское, означающее «лев», в древности было заимствовано славянами, а потому в равной мере оно и русское.

Спустя годы бабушка как-то рассказала Руслану, что всю ночь молилась Богу, когда все домашние уснули, чтобы с ней согласились молодые родители и сваты, наутро в воскресенье стояла и плакала на коленках в храме, перед иконой Спаса Нерукотворного. Вскоре пришёл сват, открыл лежавшую на столе книгу Пушкина, как раз на странице, где описывались подвиги Руслана, и вдруг сказал: «Ай, да молодец молодой витязь. Какую Голову одолел, какого чародея низверг!! А что, пусть внучок зовётся Русланом. В имени, поди ты, свой смыл есть. Будет сильным и телом, и духом, выстоит в беде, победит все козни недругов своих. И любовь большая да красивая будет у него. Вот что, сын и невестка, послушайтесь Ксению: плохого не посоветует, грамоте недаром училась да с детьми работает». Бабушка ликовала в душе, понимая, откуда пришла помощь.

«Не оправдал я твои упования, баба Ксюша, недостойным оказался веры в меня, подвёл страшно и подло», – думал Руслан, стоя у небольшого холмика и почерневшего от времени потрескавшегося деревянного креста с выцветшей фотографией старушки в беленьком платочке. И со слезами пал на колени перед могилкой: «Прости, баба Ксюша, помолись за меня Господу, Богородице и святым, пусть вразумят меня, грешника – пьяницу и прелюбодея, направят мой путь к спасению». И, словно вдалбливая себя в землю перед могилой, вдруг почувствовал, что стопа упёрлась во что-то твёрдое. Оглянувшись, различил нечто металлическое. Поднял с усилием, сбросив навалившийся сверху пласт земли. Оказался, крест. Понял, что он с разрушенного купола, так как лежал рядом со стеной храма. «Это мне от бабушки, – мелькнула мысль. – Но куда я с этим крестом? У меня и дома своего нет, чтобы его отреставрировать и поставить на хранение. В деревне нашей он вряд ли кому нужен, если смирились с закрытием храма». И тут осенило: «Я теперь свободен – от работы, от семейных уз. Могу творчеством во славу Божию заниматься, сколько хочу, да вот этот крест нести. Он теперь мой, так бабушка решила. Нет, так Господь Бог промыслительно предложил. Нести, но куда? Да хотя бы в Москву, где сейчас закладываются в законы, увы, не самые лучшие, а точнее, дурные идеи, а затем вершатся такие же дела в нашем государстве. Нести и этим как-то умилостивить Христа, попросить у Богородицы заступничества от напасти, обрушившейся на нашу бедовую страну. А заодно и свою душу поправить, протрезветь, наконец, окончательно и навсегда». Взвалил крест на плечо – «Ох ты, нелёгок!» (Потом как-то взвесил на весах овощной базы – примерно 36 килограммов оказалось в кресте).

Пошёл к тёте Нюре, ученице бабушки, которой она, уходя на заслуженный отдых, передала эстафету педагогического служения. Но и та уже пенсионерка, работает в школе вахтёршей, сторожем. Попросился переночевать.

– Руслан, родненький ты наш! – обрадовалась тётя Нюра, в молодости Анна Васильевна, учившая его в начальных классах и в дальнейшем ставшая вроде родственницы, которую он навещал, приезжая в родное село. – Давно не было тебя в наших краях… Проходи… Оставайся ночевать, у меня, сам знаешь, места много. Петровича дома нет. Уехал к своим сёстрам в Липовку. Так что наговоримся с тобой вдоволь, повспоминаем прошлое. Про себя расскажешь. Дошло до меня, что ты развёлся с Людмилой… Горько-то как. Беда. Живёшь один, работаешь?.. А это что ты несёшь с собой? Крест какой-то…

Очень удивилась тётя Нюра, узнав, что крест поднял он возле кладбищенской церкви: ясное дело, сброшен был с купола, когда храм закрыли, а нехристи творили с ним, что хотели. Как-то странно посмотрела на Руслана, помолчала, пока он не промолвил:

– Бабушка мне его мистическим образом дала, на него указала, когда я просил у неё совета, что делать, как жить дальше. Я так понимаю, что нести его надо…

– Куда нести? Как? Он ведь большой и тяжёлый… Тебя в автобус с крестом этим не пустят, в электричку тоже. Хочешь – оставь у меня во дворе – как память о Ксении Ивановне.

Мелькнула «спасительная» мыслишка, как поступить с крестом: оставить у Анны Васильевны до лучших времён, как-нибудь приехать, заделать сколы на нём, покрасить. Но потом опомнился:

– Нет. Нести надо… Как, не знаю. Но догадываюсь куда – в Москву, к храму Христа Спасителя, ведь церковь наша деревенская была в честь Спаса Нерукотворного.

– Господи! Да так ли это? Подумай… Ещё и сам-то щуплый, небольшой. Немускулистый совсем… Как понесёшь-то такую тяжесть?

– С Божией помощью, тётя Нюра. Иначе не получится…

– Русланчик, как скажешь. Тебе решать, ты уже давно не мальчик. А сейчас проходи, ужинать будем, разговаривать…

…Не дождавшись, пока Руслан доест борщ и картошку, тётя Нюра приступила к расспросам:

– Больше года тебя не видела. Похудел ты, осунулся. Понятно: столько горя на тебя, дорогой наш, свалилось. Вот и маму вслед за отцом и младшим братом похоронил. Сколько лет-то было Валентине? От чего умерла?..

– Шестьдесят лет, – перестав жевать, ответил Руслан, отведя увлажнившийся взгляд в сторону. – От острого лейкоза скончалась. Это практически неизлечимый рак крови. Очень тяжело переживала она из-за папы и Артёма. Да я ещё своим разводом добавил ей страданий. Сразу двое внуков оказались для неё недосягаемы, переехав с Людмилой в «запретку», а старший сын, её опора, то есть я, остался без крыши над головой, без постоянной работы, без будущего…

Вздохнув тяжело, совсем отложив ложку в сторону, продолжил:

– Лечили маму в областной больнице несколько месяцев. Вроде добились какой-то стабилизации, но вернувшись в квартиру брата Семёна, вновь погрузилась в семейные склоки и ссоры, снова нервничала, в том числе, грешен, из-за моих выпивок, правда, нечастых. Когда последние дни лежала в местной городской больнице, умирая, мы по очереди с братом, снохой ночевали в палате рядом с ней. Вот где я столько слёз покаянных пролил! А что толку? Умерла мамочка в тот же вечер, как только привезли её из больницы домой…

– Ты говоришь, у Сёмы жили. Как так? Ведь у Валентины с Павлом была своя квартира…

– После смерти отца (помните, в свой последний приезд я рассказывал, что его страшно избили наркоманы-подонки, с которыми он пошёл разбираться, чтобы отстали от Артёма) семейство Семёна уговорило мать (впрочем, уговаривать особо не пришлось, поскольку она сама об этом думала) поменяться квартирами. Семён с женой и двумя своими детьми переехал в родительскую «двушку», а мать с Тёмой – в их однокомнатную, в которой им вчетвером было тесно. Так и жила с младшим братишкой в «однушке», продолжая уговорами, криком, мокрым полотенцем вместо ремня бороться за его вразумление и нормальную жизнь. Он же продолжал выпивать, проводить время на чердаке соседнего дома с наркоманами, где в конце концов и погиб от передозировки какого-то редкого зелья … Брат Семён после этой трагедии, жалея мать и, может быть, угождая супруге, уговорил маму обменять обе квартиры на трёхкомнатную. На оставшиеся деньги купили с Лидкой машину, чтобы, как было говорено, вывозить бабушку на дачу, на природу. Мать поселили в отдельную, маленькую комнатку… Семён с женой заняли «зал» с телевизором и тахтой, а Галку и Вовку поселили в третьей комнате…

– Ну а для тебя-то нашлось место? – спросила тётя Нюра, заметно погрустнев.

– Не столько Семен, сколько Лидка не хотела меня к себе в квартиру подселять, но мать настояла, твёрдо заявив, что в проданной родительской «двушке» были мои законные метры. Работал я над своими рукописями на кухне (писал ручкой, чтобы не стучать клавишами на машинке) после того, как все поужинают, спал на раскладушке в коридоре, у порога. Ничего. Нормально было, когда мама была жива, с ней много разговаривали, успокаивал её, сильно переживавшую, что не приезжают к ней Иришка и Олежек… Говорил, что придёт время – повзрослеют, приедут… Не дождалась!

– Ну а сейчас не выгоняют тебя твои родственники?..

– На словах не выгоняют. Но вижу: не рады, что продолжаю у них жить. Впрочем, брат после смерти матери вроде смирился с моим присутствием, понимая, что из родных душ только я у него остался. Но вот его жена Лида, дети, особенно Вовка, с которым в одной комнате спим, чувствую, очень тяготятся моим проживанием у них. Вовка, хотя ему всего одиннадцатый год, а на вид все тринадцать, так как рослый, в отца, пристрастился слушать современную музыку: сделав домашнее задание, долго не ложится спать, включая магнитофон. Даже на замечания родителей не реагирует, не говоря уже о моих просьбах… Приходится мне нередко по-прежнему ложиться на раскладушку у двери.

– Но ведь освободилась комната матери?!

– Они туда поселили Галку, сказав, что девочке в 13 лет нужно жить отдельно от брата…

– Какие большие у тебя уже племянники! А сколько лет Семёну-то?

– 38, на два года младше меня…

– Помню: был такой пухленький паренёк, бесхитростный и безропотный молчун…

– Сейчас верзила, выше меня на голову, шире на два плеча. Но жалко мне его очень: удивительный добряк, в бытовых делах непревзойдённый ас, на заводе своём – лучший электрик, но дома – безнадёжный подкаблучник у жены, прислуга и водитель у тёщи с тестем… Конечно, когда сильно достанут все, включая детей, взбрыкнёт слегка. Но Лидка своим зычным голосом, криком и визгом живо ставит его на место…

– Действительно, не повезло Сёме… В отличие от тебя, – промолвила тётя Нюра, но тут же осеклась, не желая затрагивать больную для гостя тему.

– Русланчик, можешь поселиться у нас с дедом, – предложила она. – Дети наши поразъехались, места, как видишь много…

– Спасибо, тётя Нюра. Если ничего не получится с крестным ходом, приеду жить к вам…

– Родненький, какой крестный ход ты задумал? А как твоя работа? – снова тревожно заговорила хозяйка дома.

– Нет у меня больше работы. Из рекламного агентства, где в последнее время что-то делал в должности менеджера (вот метаморфозы нового времени: из учителя – в журналисты, из журналиста – в сборщики рекламы!) меня попросили, поскольку не справлялся с планом. Отчасти даже рад, вздохнул с облегчением: не для меня эта работа по сбору рекламы… Нудная, пустая во всём, главное в ней – набивание карманов владельцев рекламной компании… Навязываешь людям услуги агентства, просишь, уговариваешь предпринимателей и предприятия рекламировать свою продукцию, понимая, что толку от этого практически никакого… Поскольку «сверху» экономика «закручена» так, что выживут только те, кто уже «нахапал» большие деньги… Заработать же их честным предпринимательством, с какой угодно замечательной рекламой, сейчас вряд ли получится… Может, когда-нибудь…

– Так ты безработный?

– Уже нет, тётя Нюра, – проговорил Руслан, вдруг как-то просветлев лицом. – Теперь мне предстоит очень даже важная и прекрасная работа – идти с крестом в Москву. Нелегко, конечно, придётся. Но попробую…

Когда утром он отправился в сторону железнодорожной станции, снова проходил мимо кладбища. Опять пришла трусливая мысль: тяжеловат крест, давит на плечо, великоват для поездок с ним в общественном транспорте. И тут взгляд упал на небольшой деревянный, довольно красивый, покрытый лаком крест, стоявший рядом с кучей мусора у кладбищенской ограды, – видимо, заменили памятником, и стал он не нужен. «Этот нести будет куда легче», – малодушно подумал, но тут же пресёк недобрый помысел: «Но это будет уже не мой крест. Ничего, понесу свой. Известно: Господь не по силам креста не даст».

И в ходе своего дальнейшего многомесячного передвижения по стране Руслан часто думал о том, что значит для русского человека духовный крест, который каждому даётся с рождения. А также, среди разных мыслей о стране, то горьких и тягостных, то светлых, были размышления и о том, какой крест в эти дни уготован России, достойно ли несёт его многострадальный российский народ. Не спотыкается ли в бесовской спешке к капиталистическому завтра, не падает ли порой страшно и больно из-за нерадивых правителей? И вспоминал свои стихи, посвященные Кресту, укрепляющему людей верой в Бога:

Через поражения – к победам,

Сквозь огонь и тьму – к духовной воле.

Мы почти привыкли к разным бедам,

Но не покорились жгучей боли.

Чёрный мрак мертвит дыханьем ада

Только тех, кто добровольно с ним.

Кто с Крестом – уже непобедим!

Негасимый Свет ему награда.

Смерти нет. Удел души высок.

Нас хранят российские святые.

Купола сверкают золотые,

И лучится каждый колосок.

Глава VII. Июнь 2001 года.

В новый крестный ход?

1

Вспоминая письмо дочери, Руслан вновь и вновь думал о Людмиле. Представляя её со слов Иришки и после телефонного разговора, он всякий раз чувствовал, что в груди образуется некий чужеродный ком давно не переживаемых им «неподъёмных» эмоций, который больно царапает сердце, сжимает лёгкие, не давая дышать, и, поднимаясь выше, перехватывает дыхание и пульсирует в голове, покрывая её колючими шипами.

Он прекрасно помнил, какой Люда была жизнерадостной, весёлой, лёгкой на подъём, когда они поженились. Как счастливо и беззаботно она порой смеялась, как легко бралась за любую сложную работу по дому, когда прибавлялось хлопот с рождением детей. Он тогда не переставал радоваться и благодарить Бога за то, что ему досталась такая прекрасная подруга жизни – работящая, творчески одарённая, начитанная да к тому же хозяюшка, каких поискать. И, конечно же, нежно любящая и заботящаяся о нём жена, понимающая и принимающая его странности, бесконечную занятость какими-то делами, зачастую не связанными с основной работой и не приносившими доход в дом. Она долго прощала ему хмельные посиделки в литобъединении, пока они не стали подрывать мир в семье, здоровье детей, вредить душам всех четверых. Острая вина вновь пронзила его сознание.

2

Конечно, Руслан хорошо помнил себя, когда спиртное было ему, по большому счёту, противно. Он много времени отдавал писательскому творчеству, иконописи, общественной работе в православном приходе и литературном объединении, пока в последнем не появились новые люди, привнёсшие не лучшие «питейные нововведения», с которыми он поначалу решительно боролся. В редакции районной газеты избегал участия в нередких «застольных» мероприятиях по поводам, далёким от журналистики. Дома посиделок даже с умеренным количеством горячительного практически не было. Состояние трезвости считал не просто нормой, а главным условием добросовестного служения Богу и людям.

Исключение из этих правил стал делать, когда, вступив в Союз писателей России, сошёлся с некоторыми профессиональными литераторами, проживавшими в областном центре. При встречах они наставнически беседовали с ним за бутылкой водки, охотно подливая и себе, и ему. А он, как ни старался удержаться от выпивки, как ни корил себя потом и ни уговаривал накануне, не находил в себе силы отказаться от такого «неформального» общения, в общем-то не пустого, немало значившего для него. Такие пирушки затевались, когда в областной писательской организации проходили отчётные собрания, встречи с высокопоставленными чиновниками, маститыми литераторами или земляками из творческих союзов Москвы, Санкт-Петербурга, с художниками. После них иные любители разговоров «за жизнь и литературу» собирались, как правило, у кого-то дома, в лучшем случае – в дешёвом ресторанчике, в худшем – в обычной закусочной. Подлинных единомышленников в этих «товарищах по творческому цеху» он не находил, но, внимательно знакомясь с их творчеством, отдавал должное способностям, литературному и жизненному опыту многих из них, а также искреннему желанию передать его молодым.