Она говорила вполне искренне, с любовью, что ей нравится готовить ему ужин, чинить его носки, пришивать пуговицы к его рубахам, вместе читать что-нибудь, как правило, небольшие рассказы, иногда спорить о тенденциях прикладного искусства. Всё это, ставшее лучшей частью её жизни, она теперь стала терять, как кровь, когда та вытекает из глубокой раны. Руслан чувствовал её душевную боль, часто был близок к тому, чтобы развернуться вместе с ней у подъезда её дома и повести к себе, крепко и нежно обнять, как бывало, но его тут же останавливала мысль о недавней исповеди в храме и ежевечернем покаянии дома, перед иконами. Останавливали и воспоминания о самом грехопадении, о внезапно подступавшей, совершенно не уместной в те часы и мгновения тяжести в груди и болезненной горечи, которые овладевали им всякий раз, когда между ними случалась близость. После таких практически всегда бессонных ночей, когда Светлана сладко и счастливо засыпала у него на плече, а он мучился вселенскими страданиями, Руслан начинал убеждать себя, что необходимо скорее закончить это блудное сожительство, обоим покаяться в смертном грехе, расписаться и немедленно венчаться. Порой что-то из этих мечтаний он пытался проговорить вслух, но почему-то получалось какое-то неуверенное бормотанье, подавленно-грустное, совсем не радостное, и Светлана, неосознанно пугаясь чего-то, прерывала его пространные речи. Спустя время он вдруг отчётливо понимал, что не должен был говорить ей об этом, поскольку решение ещё не созрело. «Нет Божией воли, зачем же я тороплюсь», – корил он себя. А теперь, после исповеди, приняв решение изменить жизнь, он тем более чувствовал недопустимость близких отношений с подругой.

2

Перечитав не раз последнее письмо Иришки, Руслан ощутил вдруг, явственно и остро, как сильно надламывается его теперешняя жизнь, с теплохладным отношением к вере и своему спасению, к литературному творчеству, с неопределённостью встреч со Светланой. Этот надлом всё настойчивее возвращал его мысли в прежнюю жизнь. И тогда стали возникать всё более решительные намерения объясниться и расстаться со Светланой, приехать к Людмиле, поговорить с ней о том, чтобы вновь стать прежними, лучшими, о возможности восстановить семью.

«Мы венчаны, Господь нас не разлучает, ведь она в своём сожительстве несчастна. Может, стоит перед вечной огненной бездной, а я не спешу вернуть её в истинную жизнь, к Богу, – думал он. – Да, надо скорее начать двигаться к этому. Может, даже уехать отсюда, оставив престижную работу, в тот небольшой районный городок, где так счастливо жила наша с Людой семья, пока не началась череда бед…» Но самое тяжёлое сейчас было, наверное, не смена работы, а объяснение со Светланой, расставание с ней. Он видел, насколько сильно она была к нему привязана, как глубоко, всем своим существом полюбила его, что он всерьёз воспринял сказанную ею однажды фразу, очень чётко и грустно произнесённую из неведомых глубин души: «Помни, без тебя я не смогу жить. Без тебя я умру». И это было не расхожее проявление женской привязанности, а роковое, почти фатальное осознание бесперспективности своего дальнейшего существования вне жизни, открывшейся ей после знакомства с Русланом.

3

Со Светланой Руслан познакомился, когда готовил материал в газету из Дома детского творчества. Это учреждение оказалось каменным особняком позапрошлого века, с узорной кладкой фасада, с большими окнами и широкой входной лестницей, с довольно изношенными перилами из чёрного дерева, изогнутыми перегородками, выцветшими обоями и вмятинами на них, потрескавшимся потолком, скрипучим полом, покрытым старым, изрядно вытоптанным и порванным в углах линолеумом. Руслану стало досадно, что детское творчество в городе «задвинули» – мало того, что в старую часть, где доживали свои дни купеческие строения XIX века, но ещё и в помещения, давно не знавшие ремонта, а потому вряд ли поднимающие настроение у школьников, проводящих здесь свой досуг.

Директорша предложила Руслану написать о Светлане Осиповой, руководителе кружка традиционной игрушки и вышивки, входившего тогда в моду декупажа и других видов рукоделия. Когда вошли в комнату, где шло занятие с несколькими девочками, Светлана поразила Руслана строгим выражением лица, но очень живой, эмоционально богатой речью, каждый звук которой задевал какие-то внутренние струны, будоражил, требовал отклика. Студийцы, находившиеся под обаянием этой речи и словно заворожённые, сновали возле преподавателя в непрерывном «броуновском движении»: подходили с вопросами, показывали незавершённые вещицы, делая гримасы всех возможных оттенков. Судя по всему, процесс кипел, причём настолько, что гостей тут увидели не сразу.

Потом Руслан часто вспоминал первое впечатление, произведённое на него Светланой. И понял, что на работе она, удивительное дело, была больше собой, чем дома, с матерью, с немногочисленными подругами, а потом и с ним. Максимальная собранность на занятиях активизировала в ней самые светлые и чудесные качества, которые в остальное время прикрывались некоторой вялостью в поведении, простоватыми оборотами речи, мало отличающейся от разговоров в магазинной очереди, безвкусицей в домашней одежде. Зато в Дом детского творчества, к своим подопечным она приходила всегда подтянутой, продуманно одетой и подчёркнуто притягательной во всех своих словах, движениях, наряде, выражении лица, преимущественно строгом, но не всегда. Причину этого Руслан со временем понял: ею на занятиях овладевала большая и искренняя любовь к профессии, полная самоотдача. Кроме того, Светлана таким образом пыталась забыть, совсем не думать о своём физическом дефекте (её левая нога была несколько короче правой и, соответственно, стопа была на размер меньше). В свой левый туфель она подкладывала специальную ортопедическую стельку, а в носок заталкивала марлевый тампон, что помогало выпрямить походку, правда, не идеально. Собрав себя в кулачок перед детьми, Светлана этот свой недостаток восполняла содержанием занятий, увлекательными рассказами о народных промыслах и новшествах декоративно-прикладного искусства, точными и красивыми движениями рук, душевной открытостью при довольно скупом выражении эмоций на лице.

Она была очень ответственным и добросовестным педагогом, считавшим работу с детьми своим призванием, большим подарком жизни.

Дома же переставала «держать себя во взведённом состоянии», расслаблялась, отчего становилась заметной её лёгкая хромота, а речь ускорялась, разнообразилась и подчас становилась фривольной, простецкой. Такой она со временем стала представать и перед Русланом, что непроизвольно настораживало его.

Но в начале их знакомства она очень понравилась ему душевной подтянутостью и собранностью, прикрывающими загадочный и утончённый внутренний мир, и внешностью, в которой сдержанно отражались приветливость и душевная теплота. Как современное воплощение той народной красавицы, каких он видел на картинах художников дореволюционного периода, на открытках в старомодном стиле, на концертах фольклорных коллективов.

Но потом открылась Руслану и её глубокая душевная драма, основанная на убеждении, что физический недостаток не позволит ей обзавестись семьёй, детьми, что она – изгой среди здоровых и счастливых в семейной жизни ровесниц, так как с рождения калека. Этот внутренний надлом и вызывал подчас напускную простоватость, показное безразличие ко всему и порождал сильнейшие комплексы, которые нередко приводили к унынию. Когда Руслан начал понимать это, ему становилось очень тревожно и горько за Светлану. Он, виня себя, в сильном волнении лихорадочно придумывал «выход»: как помочь в душевном устройстве подруги, при этом ничего не меняя в её и своей жизни. Но ничего хорошего в голову не приходило… И когда с помощью покаянных молитв и канонов осознал свою двойственность и ложь в поведении со Светой, страшную вину перед ней, мысль о расставании стала мечтой об избавлении, но и одновременно тяжёлой пыткой для души…

А тогда, в начале знакомства, после разговора о работе, необходимого для подготовки газетной зарисовки, Руслан просто и искренно предложил Светлане в свободный день пойти вместе в кафе. Она сразу согласилась.

4

Всё больше думая о письме дочери, Руслан пытался представить состояние души девочки, переживающей, с одной стороны, из-за развала их семьи, с другой, из-за растущего пристрастия матери к алкоголю. Одновременно угнетала мысль о том, что, регулярно выпивая, Людмила может «заработать» зависимость, от которой, известное дело, женщины страдают гораздо тяжелее, чем мужчины, с чем они зачастую не могут справиться. И состояние дочери, излитое со слезами в письме, передалось и ему. Он всё больше мучился, представляя ужас духовного падения, которое тянет за собой алкогольная зависимость. При этом снова начинал винить себя, ставшего причиной всех печальных метаморфоз в их семье, толкнувших Людмилу к разводу и греховному сожительству с другим мужчиной, которое сейчас ведёт её к пьянству.

Одно слабым огоньком грело душу: Люда верила в Бога, всецело разделяла его, Руслана, религиозные убеждения, искренне поддержала его желание писать иконы, разрешая скудные семейные средства тратить на краски и холсты для этой работы.

Вспомнив занятия в изостудии в школьные годы и имея благословение отца Александра, Руслан довольно успешно начал копировать изображения с бумажных икон. Благодаря этому на стенах новоявленного храма стали появляться их увеличенные, в рамках, аналоги, конечно, небезупречные по точности воспроизведения, подчас неумелые в наложении красок, но выполненные с большой сердечной теплотой и старанием. Людмила радовалась каждой его удаче в этом новом деле-служении, как и очередным публикациям стихов и рассказов.

«Она за последние три года не могла резко измениться в отношении к вере», – с проблесками надежды думал Руслан. Вот только как пробудить в ней хотя бы слабую тягу к воспоминаниям о некогда счастливой семейной жизни, подаренной Господом? Это очень сложно сделать после их общей беды с Олежеком, которого сейчас к нормальной жизни возвращает не он, родной отец, а некий состоятельный Дима в закрытом городе, куда можно приехать только по вызову родственников. Но кто ему сделает такой вызов? Другое дело – командировка от газеты, но Руслану не доводилось слышать, чтобы иногородних журналистов приглашали в ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование). Если только попросить редактора о содействии, командировку туда, наверное, можно будет организовать. В любом случае надо постараться увидеться с Людой и детьми как можно скорее, поговорить с ними. А пока горячо, всеми силами души молиться о них. Эта мысль принесла Руслану некое временное успокоение.

5

Он решил непременно поговорить со Светой о том, что сейчас в его жизни должен начаться «новый крестный ход». Только теперь не по стране, а в себя, в свою жизнь, прошлую и настоящую, ради спасения душ близких ему людей и, конечно, в первую очередь своей души. Точнее, как он это понимал и чувствовал, предстояло вновь глубоко погрузиться в своё сердце, выдрать из него с болью все тернии грехов – прошлых нераскаянных и новых, в которых он только начал каяться. А также нужно было обязательно встретиться с Людой, найти слова, чтобы она услышала его, восприняла не умом, а сердцем его искреннее намерение восстановить семью, его переживания за детей. Но как рассказать обо всём этом Свете, чтобы она не страдала сильно, не считала его предателем? Главное – не поставила бы жирный крест на своей личной жизни, а «отпустила с миром», не пустившись «во все тяжкие» (впрочем, он был уверен, что она не сделает этого, хотя в студенческую пору, по её признанию, у неё были «пьяные завихрения» от первых неудач «на любовном фронте»). И оставалась бы не сломленной, с терпением и надеждой на новую, настоящую встречу с хорошим человеком. Конечно, он не хотел даже думать, что она наложит на себя руки. Это исключено хотя бы потому, что у Светланы есть мама, не вполне здоровая, за которой со временем потребуется уход. И это Света наверняка хорошо понимает. Об осознании ею этого «сдерживающего фактора» он будет молиться особенно усердно. И всё равно какая-то острая, глубоко скрытая в наслоениях разных переживаний тоска пронзала его, когда он представлял разрыв со своей новой подругой. Может, всё же не спешить расставаться с ней, не выяснив всё с Людмилой, а перейти на дружбу? На дружбу не формальную, а такую, в основе которой любовь – духовная, братско-сестринская, общечеловеческая.

Такой разговор состоялся. Как-то неожиданно, когда Светлана начала говорить о душевной боли, которую ей становится всё труднее переносить, скрывая от него, от своих подруг, мамы. Словно почувствовав, что настало время для объяснения, Руслан медленно произнёс:

– Любовь несовместима с грехом. В нашей ситуации, чтобы сохранить любовь, надо перейти на дружбу…

– Как это понимать? Ты хочешь расстаться со мной? Бросить меня, как ненужную вещь на помойку? В таких случаях обычно предлагают дружбу, чтобы прикрыть охлаждение, разорвать отношения…

– Нет, – горячо возразил он. – Расставаться не хочу, но и грешить – тоже. Да и что значит «отношения», если они не с Богом? Тут уместно другое слово – прости, что говорю открыто, – блуд… Этим я не хочу больше марать и губить и твою душу, и свою.

Она замолчала, в глазах блеснули слёзы, сдерживаемые внутренним напряжением. Минуты на две в её кухне (к ней домой он зашёл на приглашение попить чая с тайной мыслью поговорить о самом важном в удобный момент, когда её мать ушла к подруге) повисла настораживающая тишина. Он немного испугался её сосредоточенного молчания: как бы ни начались истерика, рыдания и упрёки. Как было раза два, когда он намекал на необходимость идти в храм и покаяться, а в ответ слышал «Ты хочешь бросить меня, грубо использовав?» Неужели повторится похожее?

– Хорошо, Руслан, я, кажется, поняла тебя. Не переживай, поступай так, как считаешь правильным. Я приму любое твоё решение.

Теперь он не находил слов, поразившись такому неожиданному проявлению смирения, желанию пойти ему навстречу. Едва справившись с наплывом удивления и тихой радости, решился сказать и ту правду, которую не мог больше скрывать:

– Света, возможно, я перееду в Майск, вернусь в тот город, где жила наша с Людой семья. Кто знает, может, есть ещё способы нам помириться. Этого хотят наши дети…

– Конечно… Это правильно…

Она молчала и, как он догадывался, всеми силами души старалась заглушить в себе не лучшее свойство женской натуры, эмоциональное, эгоистическое, а «влезть в его шкуру», быть на его стороне. Он чувствовал, что она едва сдерживается, чтобы не разреветься. Взяв себя за виски, она боролась с бушевавшей в ней обидой, и одолела, посветлев и подобрев взглядом… Благодарное чувство захлестнуло Руслана. И он вновь готов был признаться себе, что любит и эту женщину…

6

После объяснения со Светланой Руслан решился позвонить Людмиле. Домашнего телефона, разумеется, не знал. В письмах к дочери спрашивать номер не осмеливался, чтобы не осложнить её отношений с матерью и Димой. Тем более – номер сотового телефона, которого могло вообще не быть у Людмилы. Где-то был записан телефон её родителей. Нашёл, и со своего домашнего аппарата набрал номер, практически забытый за последние три года. Взяла трубку бывшая тёща.

Мария Петровна в церковь ходила редко, но себя всегда считала верующей, связанной «крепкими канатами» со своим родом, в котором были священники. И хотя она в своё время поддержала решение дочери о разводе, даже уговорила мужа поменять их большую двухкомнатную квартиру на полуторку, чтобы Люда смогла купить с их помощью на имевшиеся у неё деньги (от продажи совместной с Русланом жилплощади) трёхкомнатную квартиру в родном городе, его же, Руслана, всегда жалела. И он считал тёщу славной, золотой, любил, как свою мать.

Она, жена начальника производства, была простой, чистосердечной. Не имея ни высшего, ни среднего специального образования, проработав много лет курьером, техничкой, разнорабочей, контролёром ОТК, не боялась никакой грязной и тяжёлой работы и до пенсии не покидала завод, хотя муж уговаривал сидеть дома, стать домохозяйкой, ибо сам зарабатывал прилично. В своё время она убедила супруга продать их четырёхкомнатную квартиру, вместо которой для себя в своём закрытом административно-территориальном образовании (ЗАТО) и Руслану с Людмилой в районном городке купить по двухкомнатной. Руслана поразила тогда её щедрость, отсутствие привязанности к имуществу, а больше всего – любовь на деле к их молодой семье…

– Батюшки!!! Руслан, ты ли это?? – удивилась пожилая женщина. И, похоже, прослезилась. – Молодец, что позвонил. Не забыл, значит… Как здоровье, спрашиваешь? Не самое лучшее, конечно. Терпимое… В нашем возрасте на здоровье грех жаловаться. Но тебя, наверно, не мы с дедом в первую очередь интересуем, а Люсенька с детьми. Здоровье Олежки, слава Богу, улучшается. А дочка наша, видимо, помрачилась умом – выпивает. Дед говорит: «С катушек слетела». Плачу и молюсь постоянно, увещевать уже боюсь – только на скандал нарываюсь. Да что говорить! Может, и не надо было вам разводиться. Как-нибудь пережили бы беду, потерпели, а здоровье внука с Божьей помощью поправилось бы… Жалко до слёз вас обоих, детей ваших жалко… Что, номер Людиного телефона, домашнего? Скажу, конечно, позвони, только не выдавай меня, что это я тебе его назвала. И без того наши отношения неважные, как бы хуже не было!!!

Был понедельник. В этот день, он знал, у библиотекарей – выходной. Дети – в школе, Дима – на работе. Перед тем, как набрать телефон квартиры, в которой проживает Люда с новым мужем, некоторое время тяжело раздумывал, сомневаясь, сложится ли разговор так, как хотелось бы. Не прежде ли времени он звонит? Что-то его сдерживало изнутри, мешало поскорее взять трубку и дотронуться до диска, будто он мог обжечь… Начал молиться Святому Духу, но запнулся, потеряв в памяти церковнославянское слово… «Всё! Хватит раздумывать, слушать себя впустую. Решил – звони!» С отчаянием рванул на себя трубку, в сильном волнении стал набирать номер…

– Здравствуй, Людочка. Узнаёшь?

– Ой, привет. Привет!!! – послышался весёлый голос. Руслан сразу напрягся: Людмила была подшофе… – Как ты узнал наш телефон? А, впрочем, ты же проныра ещё тот. Ну что, дорогой, любезный бывший муженёк, как поживаешь? Радуешься свободе? Нет больше у тебя обязанностей по содержанию семьи, детей… – в голосе бывшей жены стали появляться раздражение, гневные нотки.

– Не очень радостно, признаюсь, – Руслан был сбит с настроя, с каким хотел поговорить с Людмилой. – Ты же помнишь, я не хотел развода, просил у тебя не раз прощения, каялся в грехах…

– Что мне твои извинения и раскаяния? Они не спасали нас от голода, не помогали лечить Олега…

– Я переживал не меньше тебя, пытался что-то сделать, чтобы вернуть здоровье Олежеку…

– Что? Пытался? Заказывал сорокоусты в храме. Я хоть Бога почитаю, но тогда одних молитв было мало, нужны были хорошие доктора, дорогие лекарства… Ничего этого ты нам дать не мог. Изуродовал сына, и – в церковь, на коленки…

– Это же был несчастный случай…

– Это был закономерный результат твоих измен, твоего пьянства…

– Я это уже слышал сто раз. Зачем повторять?.. – взволнованно, с горечью отвечал Руслан. – Тогда ты отказалась от алиментов, но сейчас я могу помогать тебе и детям материально…

– Не надо! От тебя – ничего не надо! Так вот, знай: Дима в отличие от тебя – настоящий мужик. Семью содержит. А сколько он сделал, чтобы поправить Олега!? Именно ему мы обязаны тем, что сын снова ходит с ровесниками в школу, навёрстывает упущенное…

– Я рад этому…

– Он ещё радуется!!! Как совести хватает?! Да зачем ты позвонил-то? – с большим раздражением, с плачем прокричала в трубку Людмила.

– Я много думал о том, что случилось в нашей семье. Мне тяжело без вас. И, наверное, детям не очень хорошо без меня. Может, нам восстановить нашу семью?..

– Что!? Как только язык у тебя повернулся говорить об этом!? Негодяй, пьяница, развратник… Мы сейчас отдыхаем от того кошмара, какой была наша с тобой жизнь в те последние годы… Слышишь, фарисей и книжник, церковный фанатик?.. И дети спокойнее стали. Вполне привыкли к Диме. Олег его называет папой… Хватит, больше не звони нам. Слышать тебя не хочу… – захлёбываясь слезами, простонала Людмила и бросила трубку…