Старшая Иришка писала ему редко, и прежние письма он воспринимал как дань дочернему долгу, порядочности, которую им с женой удалось воспитать в девочке. Сейчас ей семнадцать, и это последнее письмо дало основание Руслану увидеть в ребёнке быстро взрослеющую девушку, с уже не детской душой, начавшей познавать вселенские горести человеческого самосознания. Он услышал и ощутил обожжённой совестью, сжавшимся от боли сердцем её внутреннюю боль. Почувствовал мечущуюся и страдающую душу подростка, по которой провели чем-то острым – и в этом восприятии начавшей трепетать и кровоточить души дочери он снова, в который раз, увидел и ощутил свою непомерную вину. В том числе и за то, что редко и скоротечно в последнее время молился о своих детях, о Людмиле. Глаза наполнились слезами…

На какое-то время он отвлёкся от горестных мыслей, унял боль в сердце, тихо порадовавшись тому, что дочь в полной мере восприняла все его добрые наставления. Не забыла совместные хождения в храм, на богослужения, а также его рассказы о Христе, про пушкинскую поэму-сказку в применении к их с Людмилой знакомству и женитьбе.

«Слава Богу, она читает духовные книги и сайты. Иначе откуда бы взялось это сравнение волшебного меча с крестом Христовым? – подумал Руслан. – Ведь не просто вычитала где-то, а усвоила сердцем, что крест – есть меч духовный, побеждающий врагов видимых и невидимых».

Наверняка читала она подробно в Интернете, как он совершал свой многомесячный крестный ход, и ощутила подъём теплоты и доверия к отцу. Он про себя отметил также, что пишет Иришка литературно грамотно, без ошибок, и мыслит, как он хотел.

В то же время ему стало и беспокойно за Иришкину раннюю воцерковлённость – наверное, в школе дразнят «монашкой», если только она тщательно не скрывает свою религиозность. Наверняка и формальный отчим Дима посмеивается над её осмысленной замкнутостью, духовными книгами, которые, может, видел в её шкафу, совсем не интересуется этой стороной её жизни и не задумывается над тем, что творится в душе приёмной дочери. «Но всё же я очень благодарен Богу, услышавшему мои молитвы об Иришке – она под Его защитой, под Покровом Богородицы», – подумал Руслан.

Глава II. Осень 1997 года.

Тяжёлая травма сына

Но тут вспомнилась фраза из письма о том, из-за чего у сына случился периферический паралич – плохо стало работать плечо, а рука обвисла. «Как ты помнишь». «Конечно, Иринушка, помню. Да как не помнить! Это на всю жизнь останется в памяти, до гробовой доски буду в этом каяться слёзно, хотя, казалось, уже сколько раз бился лбом о пол множества храмов, безжалостно казнив себя за тот скандал в семье. И не только за тот», – пронеслось в голове Руслана. И сразу вспомнился тот поздний вечер.

Он пришёл около десяти часов с заседания литературного объединения. Как стало случаться, нетрезвый. В последнее время с другом Михаилом, хорошим писателем и несчастным семьянином, как правило, задерживались часа на полтора в одной из местных библиотек, приютившей их литературное сообщество. Иногда к ним (а то и целой компании) присоединялся сторож дядя Слава, лапотный философ, не жалевший для «истинных славян» фирменного самогона, который гнал у себя дома и приносил для писательской братии, очень уважаемой им.

– Опять ты вернулся к ночи, – упрекнула Людмила. – Дома столько дел. Надо уроки проверить у Олежека, что-то с математикой у него никак не ладится. У Иришки вопросы по истории. А главное – не знала, из чего готовить ужин. Думала, у тебя какие-то деньги остались от покупки красок и картона для икон, хотела послать тебя в частный сектор к твоим знакомым за картошкой и молоком. Нашла остатки лапши, сварила на воде, но дети воротят нос. И ты, наверное, есть не станешь.

– Я? Буду, – пробурчал он тогда. – И Олежеку помогу решить задачу.

– Ты сейчас пьян, какой из тебя подсказчик, иди лучше спи. Не думала, выходя за тебя, рожая от тебя детей, что буду жить с безответственным человеком, пьяницей.

– Кто пьяница? Я? – возмутился он. – Выпиваю я редко, ты знаешь. А сегодня… Я тебе говорил, каково сейчас Михаилу, его бросила жена. Как не поддержать друга!?

– Опять с дружком своим пил. Правильно, что его оставила жена. И ты дождёшься того же…

– Что?!

С ним так резко, когда он был пьяным, Людмила позволяла себе говорить лишь в минуты отчаяния, сильной усталости, вспоминая свои бедствования, когда он учился в Москве на Высших литературных курсах и где загулял, а потом тяжело травмировался в метро, как она считала, в качестве наказания и вразумления от Господа. Слово за слово, и Руслан только краешком сознания, замутнённого алкоголем, понимал, что его несёт в чёрную пропасть духовного отупения и омерзения. В голосе стали появляться взвизги сильного раздражения и гнева, так не свойственных обычному расположению его духа, мирного и спокойного. Они вдруг начинали помимо его воли вырываться изо рта в минуты домашних ссор, участившихся в последнее время.

В тот вечер и Людмила, насколько он помнил, потеряла контроль над собой. Её, конечно, можно было понять. Но не в его тогдашнем состоянии – унижение очередным выговором на работе, безденежье, творческий застой, «залитые» самогоном, напрочь лишили его всякого самообладания. Он выпалил что-то уж очень оскорбительное для жены. И она не сдержалась – половой тряпкой, которой в тоскливом исступлении затирала за ним следы в коридоре, замахнулась на него. Перехватив её руку, Руслан попытался втолкнуть жену из коридора в комнату. Она вцепилась в его рукав, и вместе они оказались застрявшими в дверях. На свою беду их потасовку увидел сын, с самого начала болезненно реагировавший на ссору отца и матери. Он кинулся, чтобы разнять их, дёрнул отца на себя. Инерция движения Руслана была такова, что он, не твердо державшийся на ногах, всем своим телом повалился на Олежку. Мальчика отбросило к массивному старинному комоду, и он ударился об угол головой и плечом. И тут же потерял сознание. Сейчас Руслану страшно даже вспоминать эти мгновения, последовавшие за ними часы и дни отчаяния и самоуничижения. Дикие крики Людмилы, Иришки. Его натуральный рёв на кухне после того, как приехавшая «скорая» забрала Олежека в больницу, Людмила поехала с ним. Тогда-то поражение важных черепных и шейных нервов привело к вялому параличу плеча и руки мальчика, что, к слову, в школьном возрасте встречается редко. И после этого в их семье всё стало стремительно разваливаться, печально и горько.

Глава III. Сентябрь 1981 года.

И учитель, и прихожанин

1

А как замечательно всё начиналось. Уважение и любовь коллег он ощутил накануне Дня учителя, отмечаемого в первое воскресенье октября, на школьном празднике, когда кружил по очереди в красивом вальсе женщин-педагогов в то время, как немногочисленные преподаватели-мужчины отчужденно жались в сторонке, а затем топтались с приглашёнными дамами на месте, когда звучала медленная музыка. В тот вечер директор сказала ему:

– Приходи ко мне завтра утром с большой сумкой.

Он пришёл с небольшим пакетом. Она покачала головой и вынесла из подворья мешок, наполненный овощами.

– На первое время хватит, – заметила удовлетворенно. – Да, полгода никаких проверок в твоих классах не будет. Осваивайся.

Работая по распределению в сельской школе, обласканный вниманием и чуть ли не родительской заботой директора, завуча, старших коллег, Руслан много времени уделял творчеству. Был на подъёме, и стихи писались, словно сами.

Волчата, кролики, лягушки.

Чему учить вас, малышня?

Глядят прозрачно, как игрушки,

Едва ли слушая меня.

Особенно вот этот, рыжий,

С чернильной кляксой на носу.

Ещё таким тебя увижу —

Мочалку в школу принесу!

Так буднично и так непросто

Кого-то вежливо учить.

А самому таким же быть

Мальчишкой в куртке не по росту.

Удивительно, при немалой нагрузке в школе у него оставалось время, чтобы неторопливо бродить по берегу реки, любуясь закатом, слушать затихающие, убаюкивающие звуки, доносившиеся с лугов, из леса. Обсудить события в стране с курившим на завалинке соседом-старичком. А сразу после школы поговорить «за жизнь» с женщинами и бабками в сельповском магазине, где покупал одни и те же продукты на ужин и завтрак: каши, макароны, сосиски, рыбные консервы. Молодые парни, узнав, что он учитель, проходя мимо, уважительно умолкали, здоровались, даже если были навеселе.

2

В то время он «запоем» читал художественную литературу, привозил из города и духовные книги, начавшие появляться на скромных ещё книжных развалах. Свою тягу к древнерусской литературе, преданиям старины, святоотеческому духовному наследию он объяснял не иначе, как молитвами и ласковыми думами глубоко верующей бабушки Ксении, недавно почившей, но продолжавшей светиться иконоподобным образом в душе Руслана. Как редко он в последнее время приезжал к ней в деревню! Не восполнил и толики её беспредельной любви к нему, а ведь она ждала его в гости больше, чем детей и других внуков…

Перечитав Евангелие два раза полностью с величайшим упованием и благоговением, периодически читая его выборочно, стал молиться по утрам и вечерам, а по воскресеньям ездил в маленькую церквушку в соседнее село, на удивление, сохранившее тлевший десятилетиями очаг православия. Тут служил чудаковатый батюшка преклонных лет, его считали прозорливым, может, поэтому, боясь всплеска недовольства старух и стариков, никто не решался закрывать приход, собственно, никак не влиявший на сложившийся в советское время уклад деревни. Приход состоял из 10—12 пожилых селян. Из молодых он, Руслан, был один, но как-то сразу и легко был принят в немногочисленную общину верующих, очень обрадовавшихся, что среди них теперь есть учитель.

У молодого же поэта стали появляться стихи, отличные от прежних бытовых и пейзажных лирических зарисовок. В них он стал вкладывать мысли о духовном служении литератора.

Одолень-трава, помоги в пути!

Помоги друзей по душе найти.

Силушку свою в мои жилы влей,

Чтоб не смог в бою одолеть злодей.

Мне в дорогах-путях не отказано!

Только руки бы не были связаны,

Да не вышли речи лукавыми

И дела оставались правыми.

* * *

Кратчайший путь – высокая строка!

Летят года, как птицы золотые.

Плывут над миром, словно облака,

Слова и мысли, солнцем налитые.

Живое слово слух не оскорбит.

Лелея веру в Царство неземное,

Душа холмы Отечества хранит

От вечного жестокого разбоя.

Вновь припадая к чистым родникам,

Язык молю о вещем постоянстве.

Кратчайший путь – высокая строка!

Но на него не так легко подняться.

Глава IV. Октябрь 1982 года.

Солнечная невеста

1

Как только на следующий год в их школе начала работать Людмила, хрупкая девушка, лучезарно улыбавшаяся, с по-детски приветливым взглядом голубовато-серых глаз, восторженно принявшая своё место назначения – школьную библиотеку, её сразу, словно сговорившись, все стали сватать за Руслана. Конечно же, только мысленно и в кулуарных разговорах между собой. А Руслана то и дело, уже вслух, подталкивали к ухаживанию за Людмилой, вопрошая: «Не твоя ли наречённая – наша библиотекарша?» Он отмалчивался, стыдливо улыбаясь и смущаясь от столь прямолинейного вопроса о том важном, что только начал распознавать, посещая храм, вникая в библейское толкование любви.

Конечно, и в старших классах школы, и тем более в пединституте, на филфаке, ему нравились многие девушки. О некоторых он мог в минуты романтического настроения и надуманного мечтания сказать себе, что это его настоящая и единственная на всю жизнь любовь. Слава Богу, что не торопился говорить им самим об этом, скорее – не осмеливался. И как потом с благодарностью судьбе радовался – «пронесло»: ни с кем за пять лет учёбы так и не завёл «серьёзных отношений», которые на деле, как он начинал понимать, из-за его духовной незрелости могли обернуться личной катастрофой для обоих. Не говоря уже о сугубо плотских утехах, страшных своими последствиями, от которых также уберёг Господь.

Теперь, став самостоятельным человеком, дипломированным педагогом, посещая богослужения, обдумывая свою жизнь и многое переосмысливая в ней, он понемногу осознавал, насколько любовь может отличаться от влюблённости, основанной, как часто бывает, на припудренном радужными эмоциями и фантазиями эгоизме. Но и это долгое время были только размышления, хотя и в правильном направлении. Сколько угодно можно цитировать известное изречение апостола Павла, высказывания святых отцов об истинной любви, но все эти верные слова лягут на одну из полочек ума и могут забыться, если не пережить некоего благодатного опыта. Такое чудесное озарение у Руслана к тому времени уже было. Оно многократно посещало его во сне и все перевернуло в сознании относительно будущей суженой, бережно сохранялось в сердечной памяти. Это видение вкупе с чтением духовных книг привело к пониманию: любовь к будущей жене должна раствориться в любви к Богу, быть всего лишь ступенькой к ней, но значимой, судьбоносной. Такое одухотворяющее воздействие на душу он ощутил, увидев во сне девушку, незнакомую ему, но почему-то очень близкую светлой, солнечной стороне его натуры.

Неторопливое и осмысленное чтение в художественных книгах, особенно классической литературы, тех мест, где говорилось о драматизме взаимоотношений влюблённых и любящих, также убеждало его быть твёрдым в представлениях о будущей невесте, дабы не сломать свою жизнь с юности, связав себя в браке с чужим по духу человеком…

Видимый во сне, причём не раз, образ так разительно отличался от впечатлений, произведённых на него нравившимися в прошлом однокурсницами, что, проснувшись, Руслан несколько минут лежал неподвижно, радуясь видению так, словно вживую окунулся в море несказанного счастья. Тут-то и пришло понимание: ни одну из однокурсниц он не любил по-настоящему! Не любил, но почему же порой месяцами был увлечён то одной, то другой? Это потом он стал понимать, что князь мира сего не дремал: искушал, пытаясь прилепить его душу к внешней красоте и горделивому интеллекту институтских девушек.

2

Когда появилась в их школе Людмила, он не сразу связал её с тем лучезарным видением. Прежние, до осмысления в Боге, незрелые представления о том, какая девушка ему может понравиться, против его воли «заявили во всеуслышание», и Людмила, хотя внешне была недурна, обходительна и скромна, в первые дни знакомства интерес к себе не пробудила. Однако состоявшийся вскоре разговор с ней о книгах вызвал особую теплоту и новое в отношении с ровесницами, очень доверительное расположение. Удивительно, ему совсем не хотелось перед библиотекарем хвастать, что пишет стихи и детские рассказы. Он больше расспрашивал о том, какие книги она прочитала, что ей особенно понравилось. Оказалось, у них очень схожие предпочтения, а отзывы Людмилы о прочитанных книгах были преимущественно раздумчивые, благодарные, наивно-прямодушные. Разительно отличались они от рассуждений некоторых однокурсниц-«филологинь» о современной литературе, тогда казавшихся Руслану смелыми и оригинальными. Но теперь, после разговоров о книгах с Людмилой, он всё больше понимал: иные студенты филфака, напуская на себя критицизм и учёность, пытаясь вслед за преподавателями «разложить по полочкам» то или иное произведение, вовсе не стремились понять сверхзадачу и дух писателя, услышать его сердце, его боль, радость, надежды. Людмила, не стремясь критиковать, говорила больше о том, что задело и взволновало её, чему научили произведения. Так они говорили (обычно в библиотеке, куда Руслан заходил после уроков, во время «окон» в расписании) о Шукшине, Казакове, Тендрякове, Распутине и других современных писателях. И, как ни странно, это стало их удивительным образом сближать – через ощущение чего-то личного, сокровенного, которое становилось общим, одним на двоих. И в то же время поднимало дух, изливалось радостным настроением на окружающих. Глубоко скрытое в каждом из них становилось открытым всем, готовым служить и быть полезным другим людям. Сказать, что он увидел в Людмиле родственную душу, было бы слишком трафаретно и обще. Он увидел в ней некое своё продолжение, лучшую часть себя…

3

И сейчас, после письма дочери, он вспомнил их с Людмилой знакомство. А также какое-то совсем неромантическое, даже будничное объяснение в любви на пороге школы. Тогда он, не в силах сдержать подступивший к сердцу восторг, сразу после предложения вместе прогуляться после работы сбивчиво выпалил слова признания в любви, покраснев и испугавшись своей несдержанности. А рванувшая к выходу шумная толпа ребятишек вытолкнула их во двор школы, закружила среди осеннего листопада. Он, собственно, не слышал, что она говорила в ответ, но по сияющим глазам Людмилы догадывался, что она согласна быть с ним, стать его женой. Тот солнечный октябрьский день на второй год его работы в сельской школе был явно подарен Богом.

Вспомнились и неуклюжие хлопоты по приготовлению свадьбы, сильное удивление самой Людмилы и её родственников, узнавших, что Руслан хочет не только зарегистрировать брак, но и венчаться в церкви. Благо, невеста была крещённой. Отец, тёти и дяди, старшая сестра невесты согласились с этим, как с модной «прихотью» современных новобрачных. Только мать, верующая женщина, была явно неспокойна: засветилась от радости, отвернув в сторону полные слёз глаза, когда жених заговорил о венчании, вслушивалась, насколько серьёзен он. Его же родные отнеслись к этому намерению с пониманием, хотя и не все: братья как-то хитро улыбались, отец напряжённо потирал лоб, вздыхал. Спустя годы бывший бригадир, передовик производства, член партии, очень пожалеет, что не способствовал крещению в младенчестве своих среднего и младшего сыновей, особенно последнего Артёма, воспитанного в откровенном баловстве со стороны стареющих родителей, выросшего эгоистом и навлёкшим беду не только на свою голову, но и на всю семью…

Сейчас, в минуты сладостно-горьких воспоминаний в сознании Руслана вдруг вспыхивала, правда, быстро затухающей искрой надежда на восстановление семьи. И тут же подступала тяжёлая грусть: им самим загублено семейное счастье, ему ли ждать чуда, которого он не заслуживает.

Глава V. Июнь 2001 года.

Утраченный свет любви

1

Отвлекала от письма дочери и воспоминаний работа: он, как правило, с головой уходил в задания, которые получал из редакции, старательно корпел над материалами, непрерывно правил их, понимая, что ему выпала редкая удача – работать в областной газете, которую читают десятки тысяч подписчиков. Но, закончив заметку или статью, прогулявшись по городу, обычно – до магазина и обратно или по набережной городского пруда, посидев здесь в тени яблонь, он теперь, придя домой, уже не мог, как прежде, взять в руки какую-нибудь книгу и углубиться в учебно-аналитическое, как он называл неторопливое, вдумчивое чтение. Думы о дочери и сыне, о бывшей жене не оставляли, пробиваясь сквозь толщу сиюминутных забот и мыслей всё глубже в сердце, и всё больше его тревожили и ранили. И он снова стал чаще ходить в храм, собрался с духом на исповедь, о которой думал уже немало времени, но на которую никак не мог решиться из-за близких отношений со Светланой. И сразу же получил ожидаемый укор от батюшки и епитимью ежедневно класть по сто земных поклонов. Поклоны и чтение покаянных канонов стали его вразумлять, а Светлана начала обижаться, что становившиеся редкими их совместные прогулки заканчивались не в его квартире, как некогда, а у входной двери её дома.