ШЕРИФ

Мир перевернулся вверх дном. Мебель, словно гнилые зубы завсегдатая Пыльного Квартала, выпирала из «потолка», устланного ковролином. Ноутбук прилип к журнальному столику, пар из увлажнителя струился вниз, а обнаженное тело на красной простыне парило в невесомости.

Как же мутит… Сейчас точно вывернет. Я уже тысячу раз пожалел, что так набрался накануне.

Ах да, еще кое-что…

Вчера я убил человека.

Комната перестала вращаться, когда я наконец свесил ноги со спинки дивана и сел. Блевать былонечем, так что наружу просилась только желчь. О-о, ее во мне предостаточно.

Мигрень спицей отрикошетила в глаз. Я вцепился пальцами в кудри, растормошил их, пытаясь прийти в чувство.

Взглянул в сторону тела на простынях — дрыхнет без задних ног. Выгоню потом.

У меня есть дела поважнее.

***

— Я убил информатора, мистер Паксман, — без предисловий сообщил я. Свернув на перекрестке, постучал пальцем по гарнитуре: — Прием, как слышно?

— Я тебя прекрасно слышу, капитан Шестерня. — Он перенял сучье погоняло у моих завистников. Ублюдок этот Паксман, но ублюдок со спасательным кругом. — Обдумываю твое чистосердечное признание.

— Обдумывайте, я вас не тороплю. Парни из убойного сегодня тоже много думают. — Я дал по газам, вылетая на магистраль. — Подкинул им «пищу для ума» — подстроенный суицид Джерома Крейга.

— Для начала успокойся.

— Предельно спокоен. — В зеркале заднего вида отразились сине-красные огоньки патрульной машины. Под ложечкой засосало. — Я же за вами подметал. Перестарался.

— Да уж, не то слово. Чем же бедняга Крейг тебя так взбесил?

— Он слишком много знал. Или думал, что знал… Посчитал, что я, как коп, выслушаю его бредни… Я пригрозил ему: если не угомонит свои фантазии, про мирную жизнь может забыть — он ведь на УДО. У парня фляга засвистела, испугался возвращаться на зону. Завязалась драка. Знаете, как зеки бьются? Насмерть, сука. Он вытащил нож, я попытался обезвредить, ну и…

Я на миг зажмурился. В ушах до сих пор стоял хруст, с которым я ударил Джерома его же оружием. Потом, как заправский серийник, обстоятельно убрал следы своего присутствия и обставил все как добровольный уход из жизни. Один детектив как-то рассказывал мне про похожий случай из своей практики. Капкан, в который угодил убийца из его байки, я старательно обошел.

Храни, богиня, прогресс. Я оставил предсмертную записку в соцсети от лица Джерома через отложенный постинг. Браво, Джеффри Дамер.

— Дыши. От твоей паники лучше не станет. Надо зафиксировать: да, факт убийства есть. Мы это признали, и это уже хорошо. — Паксман говорил медленно, будто пережевывая слова. — Там какая-то серьезная информация или бред сумасшедшего?

Я поколебался: рассказывать или нет? Джерома Крейга я осадил из страха, что он окажется прав.

— Все запутано. Он же пьет, да и всяким другим балуется. Верить ему, наверное, не стоит.

— Да, но ты убил его. Не по вере, так по религии?

Рассветные лучи резали глаза. Я откинул солнцезащитный козырек, и сердце привычно сжалось от упавшей на колени фотографии. Красивая сеньора с добрейшей улыбкой обнимает долговязого подростка в кепке «ЭСТА ЮНАЙТЕД». Мы с ма на пляже, на фоне океана. Мне тут лет тринадцать, не больше.

У этого сувенира был один существенный минус: фотограф — мой папаша.

Паксман все больше походил на кусок дерьма, который много лет отравлял нам жизнь. Вывести бы его за кадр, вышибить мозги и сбросить в океан…

— Я просто хочу, чтобы эту чертову страницу моей жизни вырвали и скормили аллигаторам, — хрипло произнес я. — Окажите мне услугу, прошу.

Паксман, очевидно, просек, что я верчусь как уж на сковородке, но допрос устраивать не стал. И на том спасибо. Молчание — золото: пусть своего золотника я лишился, зато жизнь застрахована. Пока не сболтну лишнего.

Знаете, что поведал мне покойный мистер Крейг? Будто Генри Паксман спонсирует валимистанских радикалов. Я всякого наслушался про патрона и многому охотно поверил. Одна рука у него по локоть в дерьме, вторая — в крови. Но Кон-Дактур и империя Паксмана…

Перед смертельным замесом Джером дал наводку на второго осведомителя — какого-то Лу. После я сказал ему прямо:

«Я тебя по другому поводу вызвал, а не чтобы ты мне бабкины сказки впаривал. Иди на телевидение со своей херней. Продолжишь дуру гнать — засажу обратно в клетку. Позабочусь, чтобы у тебя под подушкой нашли запрещенку».

Ну а дальше вы знаете. Когда коп убивает при исполнении, его отправляют к психотерапевту. Я такой привилегии лишен, поэтому поехал в бар, надрался в слюни и переспал с кем-то. Кажется.

Кстати, после работы надо будет заглянуть к этому «кому-то». Небось хату обнесли — и поминай как звали.

Вернувшись из участка, я сначала учуял запах блинчиков, а потом заметил женщину у плиты. Постучал по арке между кухней и коридором и пошутил:

— За запоздалый завтрак не заплачу — ты все проспала.

Крашеная брюнетка слизнула с пальца взбитые сливки и улыбнулась:

— Будь я проституткой, назвала бы это компенсацией.

— Прости, ни черта не помню после выпитого. Как тебя зовут?

— Луиза. Для друзей я Лу.

— Лу, а ты… — Я подошел и понизил голос: — Ты осведомитель от Крейга?

Она кивнула, закусив губу.

— Бедняжка свел счеты с жизнью сразу после разговора с тобой. — Лу осенила себя крестом и поцеловала кулак. — Мир его праху. После отсидки не все выдерживают — развилка неутешительная: либо обратно в тюрьму, либо на тот свет.

Я схватил ее за запястья, перепачканные в муке. Лу подняла на меня взгляд.

— То есть спьяну я с тобой все-таки связался?

— Да, и даже не трахнул. Я не в твоем вкусе или ты не в моем — неважно. — Она поморщила нос и улыбнулась. — Важно то, что я рассказала подробности от одного офицера в отставке. Занимался переправой беженцев с восточных территорий. Знаешь, после Великого Синтеза не все валимистанцы захотели встраиваться в Город, от которого несет ландарской демократией. Особенно те, чьи семьи сгинули под бомбами. — Лу мягко вытянула руки и вытерла ладони о фартук. — Паксман этих ублюдков и кормит. Не из гуманизма, понятное дело. Ему нужна вечная угроза на Востоке. Кон-Дактур — двигатель, Ведущий — водитель. А машинка едет на бензине из грязного бабла.

Блеск. Я работаю на террориста.

Я навалился на кухонный стол. В голове, поверх похмелья, начала складываться мерзкая картина. Война закончилась, но кто-то очень не хотел, чтобы пропала нужда в конфликте. Пока есть «радикалы» — Город тратит бешеные деньги на безопасность. А кто контролирует бюджет? Правильно — подрядчики Паксмана. Оружие, логистика, «восстановление инфраструктуры» после очередной диверсии. Вечный механизм выкачивания денег.

Вот почему у Генри под колпаком весь Департамент общественной безопасности. Его почерк ни с чем не перепутаешь. Он ведь и с Уличными Псами дружбу водит, а те и на догги-стайл согласятся, лишь бы кто-то оплачивал их криминальные хотелки.

— Доказательства, — выдавил я. — У тебя есть хоть что-то, кроме слов старого пердуна?

— Я вчера показывала.

— Так покажи еще раз.

Лу пожала плечами, выключила плиту и подошла к куртке, перекинутой через спинку стула. Вытащила телефон, быстро пролистала до сканов и сунула мне. Я вчитался.

Доклад о «невозвращенцах» — валимистанских ветеранах, пропавших после войны. Часть числилась в списках гадов — их отправили в утиль. Приблизил фотографии контейнеров с гуманитарной помощью на складах Паксмана, которые потом всплывали в репортажах с востока у боевиков. И на десерт — расшифровка переговоров по защищенному каналу. Голос, идентичный голосу Паксмана, отдавал распоряжения о «поставке стройматериалов в нейтральный сектор 7-Ди» — именно там на прошлой неделе Кон-Дактур взорвал железнодорожный мост.

— Джером хотел этим шантажировать, но перед смертью, видимо, поступил по совести и обратился к копам. — Лу говорила твердо. — Верю, что среди вас еще есть те, кого Паксман не купил с потрохами. Хочу, чтобы этим воспользовались. Остановили его.

Я молча пялился в экран. Как деревенская простушка, которой прислали доказательство измены мужа.

— Ты можешь получить доступ к служебной базе, перепроверить маршруты, вывести на чистую воду его логистическую сеть. — Лу вскинула голову. — Ты же капитан. Единственный, кто может подобраться близко и не вызвать подозрений.

Билетик в один конец по одной из двух дорог: либо к расстрельной статье за превышение полномочий и госизмену, либо к такому удару по Паксману, от которого тот не оправится. Он готовится меня слить, но если я быстрее выну револьвер, из нас двоих останется только один ковбой.

— Ладно, — согласился я, возвращая телефон. — Я проверю. Но если это липа…

Договорить не успел. Лу одним движением выхватила из-под фартука компактный SIG Sauer P365 и навела мне промеж глаз. Миловидная мордашка переключила канал на профессиональное чудовище.

— Мог бы догадаться. — Я закатил глаза и поднял ладони. — Паксман любит поиграть с добычей, прежде чем сожрать.

— Извини, капитан. — Она набрала номер. — Служба такая.

— Да уж какие обиды, — обреченно вздохнул я.

Лу поставила громкую связь. Гудки оборвал бархатистый голос:

— Говори, Лу.

— Задание выполнено, мистер Паксман. Шестерня попался на предательстве. Есть аудиозапись — он соглашается раскопать вашу логистическую сеть для властей. Координаты передам.

Я стоял не шевелясь, глядя в черное дуло. Пока цинично танцевал на костях войны — горя не знал. Но стоило высунуться, изобразить ментовскую честь, патриотическую позицию, или я не знаю — совесть — и меня тут же опустили по самое не балуйся.

Еще одно подтверждение: рожденный ползать летать не может. В Городе ты либо упырь, либо жертва упыря.

Паксман отвечал, я мог поклясться, с улыбкой:

— Отлично. Теперь у нас есть все, чтобы передать капитана в руки военного трибунала за связь с террористическими организациями и шпионаж в пользу Валимистана. Очень поэтично. Приведите его на четвертый склад. Я хочу лично поздравить его с таким головокружительным падением.

Связь прервалась. Лу не опускала оружия.

— Руки за голову. Развернись.

Сопротивляться как-то и не тянуло. Паксман красиво меня обул.

Под трибунал, конечно, не отдал. Понт кинул, чтобы я выметался из кабинета по собственному. Задаетесь вопросом, почему он не прикончил носителя своих грязных секретов?

Это был последний день моего пребывания в коттедже.

Я смотрел на живописную ракушку, пока вокруг царил хаос. Запомнил ведь каждый изгиб, каждую впадину — вот оно, мать его, искусство. Зацепило все-таки.

Потом появились руки в белых хозяйственных перчатках и сняли сокровище со стены. Я оклемался, хлопнул «синий комбинезон» по плечу и попросил полотно оставить:

— Мне ее друг подарил.

— Мисьта Паксман сказаль, забурать надо всьо, — с выраженным пиньянским акцентом возразил грузчик. — Просьтите, мисьта.

— Нет, отдай. — Сам черт мне не враг — дернул холст, будто своего ребенка из рук извращенца. — Отдай, я сказал!

— А-а! — завопил пиньянец. — Ты сьто делаешь?!

— Моя. Сука. Картина. Паксман все у меня отнял! Все! Даже кошку забрал!

— Саванна. Дорогая киса. — Генри подошел, держа руки за спиной. Он заметно припадал на одну ногу; по лицу гуляла скотская ухмылочка. — Не волнуйся, мы позаботимся о Дарси. Моя дочка давно хотела домашнее животное. Пони — это как-то пошло.

— Марси. Ее зовут Марселина.

— Картину забирай. — Паксман щелкнул пальцами перед лицом грузчика, и тот, сверкая черными глазами, сунул мне полотно. — Все равно реплика. Такая же вульгарная фальшивка, как и ты.

Я промолчал.

Грузчик прислонил картину к стене и грел уши, пока не растворился в воздухе от тяжелого взгляда моего патрона. Поправочка: бывшего патрона.

— Почему хромаешь? — спросил я.

Паксман дернул уголком губ и выставил ногу:

— Одна сука сорвалась с поводка.

— Любишь собак?

— Обожаю. Но они время от времени кусаются — а усыплять жалко.

Я помолчал и невозмутимо спросил:

— Убьешь меня теперь? — запустил руку в карман, чтобы скрыть дрожь.

Паксман расхохотался. Смех бил бисером по ушам — тем самым, что мечут перед свиньями. Я услышал в нем ответ: сейчас не убьет, но в черном теле подержит, чтоб неповадно было. Он уверен, что я жалкий трус — что, собственно, правда — поэтому не станет возиться с трупом бывшего копа.

Я жив, пока держу язык за зубами. Не глупый — знаю, что в лучшем случае над моими доводами посмеются, а в худшем найдут в канаве с перерезанным горлом.

Полотно украсило мою детскую комнату, в которую я вернулся спустя двадцать лет. Маман не осудила меня, но ее фирменная фриттата потеряла в соли. То ли так проявлялось ее недовольство беспутным сынишкой, то ли я потерял вкус к жизни.

Железная леди, моя матушка. Жизнь закалила нас обоих, нагибала до предела, пока мы не воспряли духом так, что все ахнули. И снова упадок. Из аристократичного периода мамуля переняла только бокал шампанского по утрам — правда, «Клико» сменилось на «Киркланд». Но бывало и хуже.

В разы хуже.

* * *

— Ты, шлюха, с кем ты трахалась, пока муж на войне? — судя по звукам, отец наотмашь ударил мать по лицу. — Отвечай!

От шлепка я проснулся. Окончательно — от ее нечеловеческого воя.

Нет. Я и не засыпал — лежал в кровати и прикидывался, что сплю. Когда отец возвращался домой, мама укладывала меня, накрывала по самые плечи и целовала в висок, приговаривая: «не открывай глаза». Что бы ни случилось. Иначе придет Дуэнде, маленький гном, испугает до смерти.

— Дуэнде, уходи! — шепнул я. — Мне надо выручить маму!

Дуэнде не отвечал.

— Тогда помоги мне!

— Я никому… я ни с кем… — рыдала матушка. — Милый, пожалуйста, не надо, ты делаешь мне больно… А-а!

— Буду ломать тебе по пальцу за каждую ложь! Поняла, с-сука? — раздался хруст, и меня оглушил мамин вопль. — Говори только правду!

Она горько заплакала.

— Все, я смотрю! — не выдержал я.

Набрался решимости и выпучился во все глаза. Первые секунды рвано дышал, вглядываясь во тьму. Сердце колотилось — будто пташка, попавшая в силок. Ничего.

Мамуля и правда лгунья. Нет никакого Дуэнде.

Зато есть настоящий монстр. Он там, за приоткрытой дверью. Я босиком прокрался к щели и высунул нос.

Папа стоял спиной к моей комнате, мать — перед ним на коленях. Они притихли; только что-то постоянно цокало — словно капли по железяке. Отец молчал, но предупредительно держал руку на голове матери. Ее черные волосы змеенышами вились между его пальцев.

Цок-цок-цок. Она давилась.

Ноги приросли к полу. Я заметил, что у отца приспущены штаны, белела задница. Он странно запрокидывал голову, дышал, как после пробежки. Влажное чмоканье заполнило мой мир, убив всю сказку напрочь.

Крадучись, я вернулся в постель, лег под одеяло и трясся до утра.

Дуэнде напугал меня.

* * *

Эпизод из детства приснился — фрагмент, заметенный под пыльный ковер воспоминаний. Да ладно, скажете: многие дети подлавливали родителей на сексе. Не все живут в хоромах, верно?

Соглашусь.

Но не у всех этих детей мать сосала отцу, который только что сломал ей два пальца. Как-то не романтично. И какую мужскую модель он мне навязывал?

Впрочем, женщины тоже неприятно удивляли. Взять хоть бхаватку с оливковой кожей — не уродина, а одевается дурно. Белый халат и противогаз. А потом парализует и насильно обращает в гада. Вот так свидание. Верните мои деньги.

Я грезил наяву. Глаза открыты, а я разглядывал инструменты, которые возникали в «латексных» руках, затмевая LED-светило. Глазные яблоки жгло огнем. Я ничего не ощущал, но каждую гребаную секунду тревожился: вот сейчас чувствительность вернется — и я свихнусь от боли.

В отражении лампы частично видел себя. Смотрел в собственные «гонсалевские глазки» с покрасневшими белками, вслушивался в происходящее. Инструменты заходили в черепную коробку с чавкающим звуком. Цок-чвяк.

Какой противный звук. Как у насильного минета отцу-тирану.