ШЕРИФ

— Женский половой орган.

— И где ж ты это углядел? — не понял Майк.

— Анатомию в школе учил. Видишь? — Я помахал ладонями перед полотном. — Все при ней. Никакая это не ракушка.

Майк вскинул желтую от табака ладонь:

— Не обычная ракушка, а Гистероконха Дионе. Раньше ее называли Винус Дионе. И да, в образе присутствует детородный мотив...

— Да мне плевать на мотив, — отрезал я. — Я не хочу, чтобы в моем новом коттедже первым делом гостей встречала вагина Венеры. Ко мне, напоминаю, приходят люди из серьезных структур. Они в арт-индустрии не шарят и испорчены сильнее тебя.

Не подумайте, я не капризный сукин сын. И уж точно не женоненавистник. Мне нравилось, как сияла белоснежная стена — будто ее драили ангелы с обсессией на хлорке. А вот это сиренево-розовое недоразумение меня бесило.

— Тем лучше, — фыркнул Майк. — Кто не разбирается, решит, что ты, наоборот, рубишь фишку. Никто не скажет вслух слово на букву «в», даже если оно весь вечер будет вертеться у них на языке.

Я прищурился, облокотившись о перила:

— Майк, дружище. Я не буду жить в доме, где со стен на меня таращатся гигантские влагалища.

— Детородный мотив, — машинально поправил он.

— Мотив у тебя в штанах.

Майк картинно поправил шарф:

— Боишься женской анатомии? Шовинист и коррупционер. Прелесть какая.

— Все, — сказал я. — Забирай свою порнографию и вали нахрен из моего коттеджа, купленного, плак-плак, на грязные бабки.

— Это искусство. Модное и дорогое. Автор — известный среди сливок общества художник-концептуалист.

— А мне без разницы, за сколько продается этот творец вместе со своей мазней. Одну ночь, Майк. Только потому, что сегодня новоселье и мне лень с тобой сраться. Завтра эта красота отправится на свалку.

Он просиял:

— Ты еще влюбишься в нее.

— Скорее ослепну.

Полотно мягко подсвечивалось. Я смотрел не на ракушку, а на свет. Закрывая глаза, продолжал наблюдать белый прямоугольник, окаймлявший пустоту.

Увидь меня сейчас отец — с бокалом «Дом Периньона» напротив розовых губ картины — сказал бы, что я маюсь дурью. А узнай он, что я пешка Паксмана, цепная Шестерня — отмудохал бы до потери пульса.

Знаешь, что? Мне тридцать один, и я — капитан полиции. А малолетних капитанов ты видел только у Жюля Верна, да? Так что пошел ты на хер, папа.

Я в один глоток осушил бокал и пошел в народ. Курсировал между гостями по отработанной схеме: одним — комплимент, вторым — подлить бухла, третьих — поцеловать, кого-то даже в шею. И по кругу. Главное — не перепутать и не засосать кого-то из офицеров Коалиционных Сил.

Их разговоры — тот еще детородный мотив.

Два майора оккупировали мой бар с тридцатилетним виски. Тот, что помоложе, с родимым пятном на щеке, наседал на старшего, Майлза:

— Нам стоит обсудить ситуацию на Восточном фронте. Что говорит руководство?

— Какая разница, Льюис? Пыль улеглась, флаги подняты. Пусть политологи и новостные шакалы теперь копошатся на этой информационной свалке, им за это платят.

— Эти шакалы как раз за дело нам ноги грызут, — Льюис наклонился к старикану и показал три пальца. — Три диверсии на периферийных линиях за прошлую неделю.

Майлз со вздохом отхлебнул виски.

— Кон-Дактур. Придумали же название, хреновы радикалы. Пацаны из каменного века, вооруженные тем, что мы сами им и бросили при отходе. Молились на нашу ржавчину, а теперь взрываются вместе с нашими патрулями ради места в дурацком карго-раю. Мы им цивилизацию несли, а они нам — фугасы.

— Говорят, у них новый лидер. Ведущий. Слышал, — Льюис понизил голос, — что он — горожанин. До войны служил в Вооруженных Силах Ландарии.

У-у. Ландария и Валимистан. Запад и Восток. Про эти бывшие сверхдержавы сейчас вспоминают, только чтобы покачать головой: мол, как отстало жили предки. Начистоту: война высосала из стран все соки. Пушечного мяса и ресурсов тупо перестало хватать, и тогда шишки по обе стороны подписали пакт о создании единого коалиционного государства — Города. Если б география пела по нотам геополитики, материки бы и физически слились в экстазе.

Теперь нет старых границ. Есть провинции Ландарско-Валимистанского Наследия, аграрные сектора и автономные государства вроде Росского Союза, Бхаватии, Эйденской Республики, Романа-Тарриды и Пиньяна. Причудливый административный кадавр.

Майлз мотнул головой и заметил меня. Я тут же отвернулся к картине, покачиваясь на каблуках. Майор поспешил свернуть базар:

— Короче, Осколочную Войну мы прошли не ради этих бабах-ассасинов. Обычные фанатики, легко задушим. — Он допил виски и со стуком опустил стакан на стойку. — А теперь завязывай портить вечер. Выпей чего-нибудь.

Осколочная Война. Симпатичное название для двадцатилетней мясорубки.

Но мне повезло: едва я дорос до призывного возраста, как наверху решили, что Ландария и Валимистан больше не грызут друг другу глотки, а дружно строят общий Город. На бумаге все выглядело красиво. На практике безногий ландарский ветеран не пожмет руку валимистанцу. Потому что у валимистанца ни черта нет руки — ее оторвало ландарским снарядом.

Побухтели, побастовали, потом устали. Война без победы — что секс без оргазма. Ничья — незачет. Так что бывшие военные сделали единственное, что умели хорошо, — пошли в криминал. Кто в рэкет, кто в оружие, кто в «живой» трафик. А самые пугливые граждане дружно побежали под крыло Департамента общественной безопасности, куда новое государство вбухало полказны.

Я поступил в полицейскую академию по одной причине: заглушить в голове голос отца, твердивший, что я позор рода. Мой папаша, морпех, искренне верил, что маман нагуляла меня от друга семьи, сеньора Гонсалеса — чувака с гигантским хером. Так отзывалась о его достоинстве сама маман, надираясь джин-тониками с подружками. Фантазии это были или реальность — история умалчивает.

Но гонсалевская порода с годами во мне расцветала, и не только в штанах. Физиономия вышла не мясистой и плоской, как у папы, а смазливой. В коротких увольнениях, когда отец глушил текилу и раздавал нам с матерью тумаки, он любил хватать меня за лицо и угрожать, что «выдавит эти гонсалевские зеленые глазенки».

Однажды он вернулся домой в цинковом макинтоше. Мы с матерью выдохнули.

А раз уж природа одарила меня здоровым членом, я решил показать Городу, кто тут папочка.

Сначала я честно пытался быть хорошим копом. Хватал карманников, таскал шлюх, ждал, что начальство оценит мой пыл и прикормит лычками. Потом понял, что в этой системе куда выгоднее не ловить паразитов, а доить их. Получил лейтенанта, стал крышевать кого надо, и мы с матерью наконец начали жрать досыта.

А в двадцать семь я сидел на унитазе, листал каталог недвижимости и пускал слюну на виллу у побережья. У маман как раз обострилась астма. Я подумал: хватит мечтать, пора расширяться.

Тогда я и подцепил Лайонела Фроста, советника губернатора Центрального округа. Чистенький, беленький, ни взяток, ни секс-скандалов — верный жене, которая коллекционировала «утраченные шедевры». Через знакомого барыгу я аккуратно подсунул ей подлинник, вывезенный мародерами из разбомбленного музея Валимистана. Выждал месяц, пришел к ним на чай и положил на стол папку с документами.

Владение военным трофеем — статья.

Чинуша побледнел так, что я испугался за его мотор.

«Оставайтесь на посту, советник, — сказал я. — Просто теперь ваша польза Городу будет заключаться в том, чтобы восхищаться талантом молодого полицейского».

Он восхитился.

Фрост начал лоббировать меня наверх, а там подключился Генри Паксман. Навел справки, оценил мой стиль и решил, что я ему пригожусь. Я, в свою очередь, сразу приметил его связи, медийную дубинку и кошелек без дна.

Дальше все пошло быстро. Люди Паксмана затянули в совете песню про омоложение кадров, его медиа полировало мой образ, его фонд сыпал грантами, и в двадцать восемь я стал самым молодым капитаном в истории Департамента — главой Отдела по борьбе с оргпреступностью.

Первый звонок с нового рабочего телефона я сделал Паксману.

«Добро пожаловать в большую лигу, капитан», — сказал он.

Надо признать, аппетиты у меня побольше члена, и после назначения они взлетели до небес. Вилла превратилась в коттедж с двумя бассейнами. Гараж забился новыми тачками. Я — настоящий гангстер, нагнувший Город!

И я не заметил, как в процессе купания в роскоши раком поставили меня самого.

Но вернемся на вечеринку.

Я отошел обновить стакан и наткнулся на детектива Барковица. Суетливый крысеныш в стремном костюме. И кто его впустил?

— Капитан, простите, что отрываю, — заблеял он, — но по поводу той строительной артели…

Ага, разбежался. Артель — «стиралка» Паксмана, которую я же и покрываю.

— Я, кажется, давал тебе другое задание, — холодно отрезал я. — Ты проверил ту логистическую контору?

— «Кант, Лобри и Ко»?

— Да, «лубрикантов» этих. Информатор шепнул, что они провозят нелегалов в контейнерах. И контрабанду. Найди зацепку и доложи. Про артель забудь.

— Сэр, но они чисты как слеза младенца, клянусь!

Последние слова он выдохнул сдавленно: я шагнул вперед, жестко впечатал детектива спиной в барную стойку и, ласково улыбаясь для публики, поправил ему воротник.

— Слушай сюда, Барковиц, — процедил я. — Если хочешь премию в конце месяца, напряги задницу. Копы что, разучились подбрасывать улики?

— В-вы предлагаете подстроить… перевоз нелегалов?

— Масштабно мыслишь! За такое премия будет пожирнее. — Я рассмеялся, и детектив нервно хихикнул следом, думая, что это шутка. Я дернул его на себя: — Если провалишься, станешь леденцом для зеков. Услышал меня?

— Д-да, сэр.

— Ну и славно. — Я похлопал истукана по груди. — Иди, пожуй устриц. Океанский свежачок.

Барковиц поплелся прочь. Я закинул в рот виноградинку.

«Лубриканты» мешали Паксману. Генри хотел их маршруты, портовые квоты и, что важнее, «зеленый коридор» — возможность гнать фуры через таможню без досмотров. Владельцы конторы оказались людьми идейными, из тех, кто верит в честный бизнес и прочую чепуху. А раз они не продаются, в дело вступает план «Б».

Мигранты в контейнерах — мелочно, даже по-расистски (смею напомнить про валимистанский «живой трафик»). А вот пара ящиков с ландарскими «искрами» вперемешку с поддельными паспортами — это уже серьезный разговор. Контрабанда армейского спецснаряжения в грузовиках крупнейшего перевозчика? В таких количествах? Вы готовите переворот? Да на такое дело у Департамента безопасности колом встанет. «Лубрикантам» светит не беспонтовый штраф, а полная заморозка активов и обвинение в содействии террористам из Кон-Дактура.

Активы заморозят, а Паксман посадит туда своего антикризисного менеджера.

Меня частенько принимали за тупого мажора, но я неплохой стратег. Охренительный стратег — даже Паксман советовался со мной. Я предложил ему скупить через подставные лица долги и переманить ключевых клиентов, пока ведутся судебные процессы. Через полгода от «Лубрикантов» останется лишь их воняющий ароматизаторами-елочками бренд, который Паксман вольет в свою империю.

Стоило о нем вспомнить — и нарисовался собственной персоной. Сперва дал себя заметить. Лишь когда я отвернулся от панорамного окна и чуть приподнял бокал в приветствии, улыбнулся.

Генри Паксман, сорокапятилетний мужчина с внешностью странствующего философа, лениво взмахнул двумя пальцами:

— Здравия желаю, капитан. — Банкир говорил глубоко и растянуто, как ленивый кот. — Нравится вид?

— Вы про пейзаж или высокое искусство? — я подхватил с подноса официанта бокал и протянул Генри.

Он любовался Дионе-Какой-То-Там.

— В искусстве, как и в нашем деле, капитан, ценятся два качества: смелость и стоимость. — Он пригубил «Периньон». — Взять Караваджо. Гений, кто спорит. И при этом бешеный пес. Для покровителей — сплошной убыток и риск. Но свалка истории его не приняла. Не так важно, что происходит «сейчас», верно?

— Не будь он гением, спонсоры бы его не держали, — парировал я, ощетиниваясь. — Попал в тренды — вот и все.

— Возможно. Но тренды — вещь переменчивая: сегодня фрейдизм, завтра постмодерн. А кто-то должен обеспечивать стабильность. Следить, чтобы картины не заливали краской активисты, чтобы инвесторы не нервничали. Это скучная реставрационная работа, капитан. И очень дорогая. Особенно когда у «реставратора» просыпается вкус к яхтам. Одна — для души. Две — для инвестиций.

— А три — это уже морской бой, — процедил я. — Не травитесь этой игристой мочой, Генри. Отойдем в тихое местечко.

Я похлопал Паксмана по спине, уводя подальше от чужих ушей и мозолящей глаза «ракушки». В кабинете я усадил его в глубокое кресло, а сам пристроил зад на краю белого лакированного стола. Погладив безупречную поверхность столешницы, игриво усмехнулся:

— Кажется, мы не с того начали, Генри. — Я выудил из бара-глобуса бутылку виски «на пожарный случай». — Выдерживался дольше, чем я на свете живу. Собеседник постарше нам не помешает.

Паксман задумчиво поглаживал усы, пока я разливал. Он стукнул своим стаканом о мой и выпил залпом. Я пить не стал — отставил виски и сцепил пальцы в замок.

— По поводу «Лубрикантов». Я не хочу денег от этой сделки.

— И чего же ты хочешь? — Генри посмотрел на меня всепроникающим взглядом.

— Наличные — это для шестерок. Я хочу один из ваших инвестиционных займов. Чинно-благородно, с печатью банка. Чтобы вместо отката все видели мое светлое финансовое будущее. Кроме тех, кто решил, что смеет плавать в городских водах без моего разрешения.

Ни одна мышца на его аристократической морде не дрогнула. Паксман поставил пустой бокал на столик и откинулся на спинку кресла.

— В Отделе по борьбе с экономическими преступлениями много талантливых парней. Они способны делать твою работу дешевле и чище. Без выступлений.

Вот и все. Маски сброшены.

Я усмехнулся и ответил раньше, чем успел остыть:

— Голодные щенки лают громко, Генри. Но они путают следы и гоняются за кошками. Чтобы вести настоящую охоту, нужен волк, который видит засады и помнит запах под хвостом у каждой суки. И этот волк до сих пор ни разу не промахнулся. Моя работа стоит ровно столько, потому что я — лучший в этом дерьме. За три года я залил бетоном фундамент вашей империи. Считаете по-другому? Подловите меня.

Я сложил руки на груди. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки:

— «Лучший». Любопытное слово. Протухает быстрее тех тошнотворных устриц, которыми ты пичкаешь гостей. Продолжай в том же духе.

Паксман поднялся и по-дружески сжал мое плечо. Но уже в дверях обернулся:

— Постарайся привыкнуть к картине, капитан. Она задает тон твоему дурновкусию и напоминает о сути вещей. О том, что все мы вышли из единого места трудами акушеров, но в конечном счете окажемся под землей стараниями гробовщиков.

Лишь дверь за ним закрылась, мой стакан разлетелся о косяк стеклянной крошкой.

— Ты что, сукин сын, — прошептал я, погружаясь в тревожно-синий свет, — сейчас угрожал мне убийством?..