Я-то ей был никто, набежали сразу, откуда только взялись, ее родственники и вытурили меня.

Или Глеба. Я могу путаться в своих и его похождениях. Наверное, это он, мой двойник, жил с этой жуткой теткой, как он ее самодовольно называл. Черный человек, черный, черный. Глеба боялся я, а убежал от меня потом он. Я прочитал у одного мыслителя, что «мы очень боимся двойников и избегаем их». Глеб увел свою жизнь от меня в тайну. Чего же он тогда выжидал, когда просиживал у меня до вечера, или звонил вдруг в дверь ночью, или донимал по утрам с опохмелом? Раньше я его боялся, он меня преследовал. Теперь он меня боится. Я его не преследую, я о нем пишу.

4.1

Наведывалась к нам друг семьи, умудренная книговыдачей старуха-библиотекарша. Она и предложила:

– У нас в Библиотеке Одного Окна вакантно место клоуна.

– У них там всего одно окно? – удивилась моя мать.

– Нет, окон у них много и во все стороны. «Одного Окна» – это по аналогии со службой «одного окна». Тамошняя директриса Вероника Лабазина, секс-бомба и фаворитка главы районной администрации, подбирает в свою библиотеку элиту. У нее все – звезды! Не чета нам простым, многогрешным библиотекарям с сорокалетним стажем работы. Взбрело Веронике в ее кудрявую головушку взять в штат клоуна для административных развлечений. Они там все сплошь звезды, впереди планеты всей, библиотека все-таки состоит при районной администрации. Подчиненные Лабазиной хихикают: так мы ведь и так у нее все клоуны, показываем ей каждый день номера! Но нет, Вероника настроена решительно. Подавай ей профессионального клоуна. А наш Ванька как раз клоун, хоть по неоконченному, но образованию. И книжки с пеленок любит, что среди молодого поколения библиотекарей встречается всё реже. Ваня в цирке все равно не ужился бы со своей начитанностью. Начитанный клоун сейчас никому не интересен и не смешон. Никому. Начитанный клоун страшно старомоден. Уж вы мне поверьте, старому работнику культуры. И, Ванька, ты, меня уж прости, страшно старомоден.

– Да… – тяжко вздохнула мама. – И что ему делать с его старомодностью?

– В библиотеке одного окна место прямо для него: и книжки тебе, и клоунада. Мы, библиотечные старики, на Веронику тоже влияние имеем. И образование у него хоть не библиотечное, но все-таки литературное.

– Что ты! – встревожилась вдруг мама. – Он убежал из цирка не из-за книжек, а потому что испугался остальных клоунов. Ты же говоришь, что у вас там все клоуны.

– Вот и прекрасно! – воодушевлялась не вполне адекватно бабка. – Они там у Вероники все просто выпендриваются, золотая молодежь, впереди планеты всей, холеные росомахи! На самом деле клоуном будет он один и более ни единого клоуна, окромя него. Надо хвататься!

Я схватился. Пришел в библиотеку. Внизу висел лозунг: «Мы всецело содействуем прозрачности вертикали власти!» «Это точно для меня! – обрадовался я чрезвычайно. – Прозрачность вертикали – это то, о чем я так долго и усердно мечтал».

4.2

Стал я клоуном Ванюшей.

Хотя собственно клоунской работы для меня почти не нашлось. Вероника была азартна. Она вбегала в свою библиотеку и мобилизовывала ее силы на новый пилотный проект. Начинался полный кавардак. Все хватались за дело и одновременно пытались как можно быстрее перевалить задание на коллегу. Проект был готов в фантастические сроки, с пылу с жару. Но оказывалось, Вероника к проекту успела охладеть чуть быстрее, чем он был полностью проработан, причем охладевала она к нему совершенно. Проект проваливался в утопическую щель, то есть в ту же параллельную реальность.

Так же Вероника зажглась идеей профессионального клоуна. Поначалу мне казалось, что она в меня влюблена. Конечно, я поспешил ответить взаимностью. Страсть накрыла меня, я смотрел на светлые кудри Вероники, как сквозь темную волну. И я явно поспешил. Вероника моментально остыла к идее клоуна и обдала меня неприязнью. Я просто попал в схему ее идей. Сначала радостная вспышка, потом стойкая неприязнь. Тем более что если идея улетучивалась бесследно, то я продолжал мозолить глаза.

Изредка, в День города или под Новый год, я все же нет-нет да исполнял обязанности клоуна, Деда Мороза. Иногда – поэта, драматурга, певца и музыканта. Обычно же я занимался или библиотечным делом, или уж писательским. Библиотека сделала из меня писателя.

Я писал патриотические брошюры, способствующие именно прозрачности вертикали, а главным образом поздравления от лиц чиновников чиновникам же. Тут помогал, впрочем, не столько новоявленный писательский, сколько затертый клоунский талант. В поздравительном тоне главное – клоунада.

Поначалу я стеснялся, творил на полутонах. Но Вероника (теперь-то она грозный генеральный директор и Прозерпина всей нашей библиотечной системы, спускающая церберов различных пород) мне настоятельно повторяла: «Не надо мне тут писать, как Тургенев. Сиди на стуле ровно. Ты что, тут самый даровитый?» Я отмел Тургенева, включил клоунаду. А клоунада – это ужас, от которого я бежал. Но ужас имеет такое свойство: если от него бежишь, к нему же обязательно и вырулишь. И теперь в библиотеке я, скованный ужасом, писал поздравительные адреса выдающимся персонам и сановитым чиновникам, которых, конечно, в глаза не видел и не представлял, какие они есть на самом деле.

«Как ты выдержал, не понимаю! – год спустя при коллективе восхищалась Вероника. – Я с тобой так обращалась… По правде говоря, я думала, ты не выдержишь». Она мне вручила даже утешительную грамоту. Я Веронику в избытке благодарности и усердия так чмокнул, что потом на банкете она ходила с пятнышком на щеке.

Что же меня поддерживало в этом положении отринутой идеи? Не стану скрывать. То поддерживало, что я дня не пропускал, чтобы не помечтать о ней, о Веронике, о ее литых ляжках из-под юбки от Армани, к которым я гибельно подсаживался для головомойки.

4.3

В тайне-то я от Тургенева не отступился. А наоборот. Мама, когда кормила меня трехлетнего, предпринимала хитрость, говорила: «Не ешь, Ваня, кашу, ни в коем случае!» Я съедал всю кастрюлю. Так я даже выпил стакан собственной мочи вместо куриного бульона. Знать бы Веронике этот рычажок. Но она слишком брезговала мной как клоуном и боялась меня как того же клоуна.

В этой части мы были единодушны. Втайне мы понимали друг друга. Мы оба боялись клоунов. Иногда я ловил ее взгляд, полный скорби и одиночества, той же скорби и того же одиночества, которые я досконально изучил по мере своих провалов и попоек. И Вероника замечала, что я понимаю ее, и зверела от этого так, что потом сама же и удивлялась.

Из упрямства я затеял тут же на рабочем месте книжку о деревне, а точнее, о загороде, о тонкости и хрупкости русской природы, книжку под названием «Мокрые доски». И стал так вдобавок писателем-деревенщиком, ну или загородным прозаиком.

В свой черед от Вероники это пробуждение не удалось скрыть. Она тоже меня видела насквозь, как я ее. Стоило мне припасть к своей частной загородной рукописи, как она сразу щурила иззелена-яшмовые глаза и переходила на едкое «вы»: «Вы тут, смотрю, книжки пишите в рабочее время? Уберитесь наконец у себя на столе и займитесь проектом!»

Я же все равно угрюмо и торопливо строчил. Не мог же я признаться ей, что на загородную описательную прозу меня вдохновляет она? Она бы не поверила.

Для конспирации разведчик должен иметь какой-нибудь трогательное увлечение. Штирлиц играл в большой теннис, я пописываю загородную прозу.

4.4

Теперь прошло время предпраздничных воздыханий. У нас теперь другая заведующая, Майя Часовая. Или Клеопатра-Чарли.

Почему Чарли? Потому что она Чарли Чаплин в юбке. В Майе мерцающий трепет немого кинематографа, тлен Серебряного века, экстатическая нега.

Потому та античная Клеопатра убивала своих отважных любовников после единственной ночи, что, раздевшись, становилась доверчивым и наивным Чарли Чаплином. Неунывающим Чарли Чаплином.

Когда во время планового библиотечного сабантуя Клеопатра закинула мне на колено ножку, я сразу смекнул, что она ищет комической взаимности и одновременно рассчитывает в сокращенные сроки услать меня на тот свет в очередь с теми античными обожателями.

Я пренебрег.

Что до египетских ночей, то я никогда не был любителем утренних кошмаров. Мне вполне хватило моей почившей тетки, которая с утра выглядела не как клоунесса и не как клоун, а как амбал, сгружающий продовольственные коробки на задах гастронома. Я всегда старался опохмелиться поэтому раньше ее пробуждения. Она просыпается в шесть часов утра, а я уже никакой! Второй приступ белой горячки я, по чести говоря, симулировал. Первый был достоверный. Когда силиконовые чертики, как грибы, выросли у меня возле головы из подушки; дрожат желейно инфернальным зелено-голубым силиконом и визгливо хохочут. Я хотел перекреститься, но рука у меня набрякла свинцом, не двинуть. Второй же приступ я симулировал. Когда моя тетка со счастливой улыбкой полезла ко мне с утра. Я выпил уже стакан, лежу тихий, утонченный, а она лезет, и без грима. То есть тот самый мужик с задов гастронома ко мне ластится. Я и изобразил белочку со всем присущим мне гротеском. Тетка, на что рецидивистка, испугалась, поджала ножки, как маленькая девочка.

Точнее, с талантом иллюзиониста, потому что я незаметно опять перешел на повествование от лица Глеба Жокина, опять пустил дежурную легенду. Такие перевоплощения помогают спастись от Клеопатры. Она сама не понимает, как мне удается выскользнуть у нее из рук. Она не понимает, что, преследуя меня, она ступает на территорию легенды, где совершенно другие законы преследования, совершенно другие. Наивная Чарли!

4.5

Я, только поступил в библиотеку, сразу составил двойную конкуренцию. Писательницей здесь считалась Света Шебанок, элитарным шутом – Кирюха Лыкин.

Вероника, похоже, думала, что я дополню, что, как профессиональный клоун, я усугублю даже общий выверенный восторг. Получилось ровно наоборот. Я совершенно его не поддержал. С Вероникой члены этого тесного кружка были на «ты». Это особое «ты» я Веронике оказался сразу говорить недостоин. Так Кирюха остался привилегированным шутом. Несмотря на свое болезненное чванство, он действительно недурно справлялся с обязанностями шута. Когда он обращался к Веронике, он то ли всхлипывал, то ли прыскал, что-то среднее, и одновременно намекал на дерзость, не дерзил прямо, но прозрачно на свою вальяжную дерзость словно бы указывал.

Света Шебанок была гением. Черноволосая и кареглазая, иногда она сверкала, как на солнце, хотя за окнами продолжалась пасмурная весна.

Света уже перебывала в руках умных кукольников, еще один, которого она во мне по своей гениальности угадала сразу, ей не требовался категорически. Но в писательстве я ее потеснил. Точнее, она сама не сразу, но отдала мне свое гневное писательство. Если мной в административном писательстве руководил ужас, то ее в нем же вело ожесточение.

На гранях своего ожесточения она светилась, как ангел. Я говорил ей: «Света, ты прекрасна, как ангел». Она свирепела еще больше, но кидалась не на меня, а на Кирюху, крыла его матом. На меня, настоящего виновника, она кидаться почему-то не решалась. Всем доставалось от нее, иногда чуточку даже Веронике. Но не мне. Я подразумеваю – в открытую. За спиной, конечно, мне перепадало от нее больше остальных.

Ее чудесный блеск зависел от ее ярости. Чем больше она ярилась, тем становилась светлее и уже просто взлетала. Так однажды она действительно словно бы взлетела и встала на стол. Никто не понял, как она там оказалась, она и сама не поняла. «Я сексуально выгляжу?» – растерянно спросила сверху Света. Никто не ответил, потому что она выглядела более чем сексуально.

Она рассказывала, что у нее одна рука короче другой, что и руки, и нога, и ребра переломаны в автокатастрофе. При этом у нее была слишком идеальная фигура, ни малейшего изъяна. «Как же рука короче? Почему же это не заметно?» – спрашивали ее. «А я это умело скрываю», – объясняла Света. Так же, как на стол, она поднялась над писательством и оставила его мне.

Процесс работы библиотеки, или, как она определяла его, жизнедеятельность библиотеки, Света называла еще «майонезным плевком», ради которого не стоит «подрываться в окопе». Я же…

Дело в том, что я сразу полюбил Веронику. Оговорюсь, что я и Свету полюбил, и еще Маргариту Тимофеевну. Так вот, я Веронику полюбил и одновременно захотел ее по-клоунски, наотмашь. А фавориты Кирюха и Света, наоборот, как-то странно и размеренно Веронику ненавидели.

Я не умел тогда ненавидеть. С Клеопатрой-Чарли более-менее научился.

Не самое, наверное, удачное слово, потому что ненависти не научишь, она приходит из недр души, из черных ее недр. Считайте, что у меня мания величия, но, чем глубже душа, тем дольше поднимается в ней ненависть, тем томительнее ее ожидание и печальней ее приход. Но ненависть учит разборчивости в любви, у меня же в любви к Веронике, Свете, Маргарите Тимофеевне не было разборчивости.

4.6

По должности Кирюха в библиотеке состоял юристом, проводил юридические консультации. Посетитель ему что-нибудь панически объясняет, Кирюха отвечает крепким, как коньяк, баритоном: «Непонятно». Посетитель обмирает, но не умолкает сразу, что-то пытается вымолить. «Еще вопросы есть?» – прерывает его Кирюха сурово. Посетитель окончательно немеет и сметается в восторге перед Кирюхой. Это «непонятно» стало девизом нашей библиотеки, оно потеснило «прозрачность вертикали», а точнее, вобрало ее в силу большей широты смыслов.

Опаздывал Кирюха постоянно. Вероника гнетуще спрашивала:

– Ты почему опоздал?

– Ты не поверишь! – картаво скулил Кирюха. – Проспал! Честное слово, проспал! – Кирюха пластал ладонь на поджарой груди.

– У тебя нет будильника в телефоне?

– Есть! Но я его не услышал! Просто не услышал!

Так Кирюха отрабатывал перед Вероникой минуты опоздания.

Когда же Вероника уходила раньше остальных, через несколько минут вскакивал и Кирюха. И с неизменными словами: «На этой радостной ноте позвольте откланяться» – исчезал.

Кирюха не глуп. Он, например, сразу отгадал, что я трус. Так и высказал мне без явного повода этот поджарый паренек, голос которого больше, чем он сам. Я не обиделся, он ведь не разбирает, какой породы я трус. Спасибо хотя бы ему за то, что немного понял меня.

4.7

Веронике в любви я признался на одном из прощальных банкетов, когда она уходила на повышение. Была череда прощальных банкетов. Ее мое признание не возмутило, оно ее испугало.

Мы вспоминали Свету, она уже не работала. Я сказал:

– Света гениальна. Она стерва, склочница, она коварная. Но при этом она гениальная и прекрасная. Не знаю, как это объяснить внятно…

– Ты просто в нее влюблен, Ваня, – знала, как объяснить, Вероника.

– Нет, влюблен я в вас, Вероника, – ответил я.

– В этом состоянии я вас боюсь, Ваня, – покачала головой Вероника.

Мы вышли курить на балкон. Вероника доверчиво призналась, что ей жалко третировать всех этих библиотекарш, идущих теперь под ее начало.

– А вы отнеситесь к каждой из них как к человеку, – присоветовал я, – на каждую смотрите как на человека.

– Нет!.. – отшатнулась недовольно Вероника. – Это слишком страшно.

Второй раз за вечер я ее испугал.

На застолье присутствовал и Сохатый. Он сменил Свету в должности библиотечного психолога.

Сохатый тоже вместе с Кирюхой поджарый. Но Кирюха черный, а Сохатый рыжий и сиплый. Егор Сохатов, или попросту Сохатый, мне объяснил, может быть, после моего признания Веронике или же раньше догадался, что на меня давит самомнение.

Сохатый вошел в элиту. Причем ненависть в нем не ощущалась. Значит, не только ненависть и негодование определяли элитарную причастность. Но в Сохатом было превосходство. И это простоватое и бдительное превосходство приняли все: Кирюха, Маргарита Тимофеевна, даже Вероника в некоторой мере. Но не я. Все, кроме меня. Потому он, наверное, и решил, что на меня давит самомнение и я не вижу своей выгоды под сенью его неброского превосходства.

Пиршество завершилось. Я остался один за столом. От своих признаний в любви я всегда расклеиваюсь. Когда я приоткрыл глаза, я обнаружил рядом Кирюху. Он ушел вместе со всеми, но вернулся. Сидит в сверхмодном свитере и смотрит на меня. Я чуть не зарыдал от благодарности.

– Ничего, – обнадежил и словно бы отчасти пригрозил Кирюха, – еще тысячу раз рассчитаемся.

То есть, я так понял, Кирюха будет тысячу раз сидеть впополаме и одиноком отчаянии за изгвазданным столом, а я тысячу раз в сверхмодном свитере буду участливо присутствовать рядом.

4.8

Когда Света Шебанок уходила из библиотеки, она повторяла:

– Что-то не то я делаю, не то!

Обнялась со всеми.

Мне же говорит мрачно:

– Ну с тобой-то я обниматься не буду.

– Почему же? – изумился я.

– Ну ладно… – возвела свои, словно подведенные насмешкой, карие глаза Света, подняла руки над моими плечами.

Мне потом рассказывали, как она злословила обо мне, утверждала, что я умоляю ее писать за себя и все тексты мои написаны поэтому ею. На самом же деле она удалила с моего компьютера все мои тексты после двух месяцев отчаянной моей работы над ними. Когда Вероника, спросила ее растроганно и оживленно: «Зачем ты это сделала?», Света ответила: «А… чего он тут выделывается!» Смуглые скулы, точная линия носа, искрящиеся черные волосы. Ее красота била в меня, как оскорбление, ее же оскорбления и каверзы меня только умиляли. И она сдалась. Она сочла, что оставаться ей в библиотеке вместе со мной некорректно, так она выражалась. Барыня – как ее насмешливо называли Вероника и Кирюха. Непонятно.

Хотя в самом начале именно Света преградила мне выход к свободе. Может быть, она просто обыграла меня? Она увязла здесь в ненависти и негодовании, а потом вместо себя подставила меня.

Через месяц бредовой работы по описанию жизнедеятельности библиотеки я решил уволиться. Иду к столу Вероники. Иду гордо и обреченно. Иду сдаваться. Хватит шпионить, как сукин сын, выгадывать гипотетические лавры, трогательный триумф. Достаточно. Надо просто выдать себя, а там будь что будет. Ведь это индивидуальная аутичная игра. Так запросто ее, конечно, не закончишь. Детские игры… их так просто не закончишь. Спать пора или обедать, это на самом деле не помогает. И не уйти из лабиринта явок и нелепых встреч. Признание шпиона вовсе не означает конец его карьеры, его начинают делать двойным агентом. Но все равно. Из бреда иногда надо все же вырываться на какой-то простор.