– Никогда не понимал, зачем в них люди ходят. Я в лес иду по практической надобности. Скажем, нужны колья для плетня или калитки. Ну что-нибудь такое. Дрова кончились. Я даже грибников не понимаю. Мне кажется их страсть к лесу слишком гастрономической. А туристы… Эта романтика мне чужда с детства. Я был однажды в походе. Я пошел туда в светлом длинном плаще. Натянули палатки. Что-то сдвинулось у всех в сознании, как в секте. Задастая девочка из параллельного класса села ко мне на колени. В школе она ни разу не заметила меня, а тут такое расположение. Я не знал, что предпринять, колени под этой плотной махиной тряслись. Тут еще стали петь под гитару у костра, все воззрились на костер. Я с детства обожал огонь, меня пороли даже за то, что я постоянно что-нибудь поджигал в доме. Но тут мне смотреть на огонь стало невмоготу. Я спрятался в палатке. Осенний холод тянул под плащ. Все, кроме меня, взяли с собой спальные мешки. Та рьяная одноклассница бегала между палатками и кричала: «Ваня! Где Ваня? Хочу Ваню!» Я в ужасе прижимался к тонкому стояку палатки. Она меня и здесь нашла. К счастью, мой одноклассник Копытин, когда она проникла в нашу палатку, поймал ее в свой спальный мешок. Всю ночь, пока я обвивался от холода вокруг стояка, они играли в странную игру. Она ему говорила: «Не надо… Вот этого делать не надо. А этого тем более». Он же отвечал: «Почему не надо, когда надо. Это делать как раз надо, это я хочу делать». И так до рассвета. Утром котел, из которого вчера ели макароны с тушенкой, обросший изнутри осклизлой и холодной жижей, мне поручили помыть в лесной речке. По склону оврага я скользил в своем светлом плаще, как по стенке котла. Стылые макароны совершенно не отходили, словно были внутренней плотью котла, как какого-то чудовища, какого-то туристического монстра, которому ночью все поклонялись как божеству и из нутра которого все потребляли его макаронно-тушеночную требуху.

– Тебе надо было просто лучше подготовиться, – объяснила Гата.

– Нет, никогда я к походу не подготовлюсь. Эти приготовления, как я заметил, перманентны. Туристы постоянно готовятся в поход, внутренне и внешне. Внутри они накапливают особый задор. Совершенно чуждый мне, совершенно отличный от моего, восторг перед огнем. А внешне сам их быт имеет походные черты, эстетически мне тоже чуждые: фанера, брезент, алюминий. Поэтому, как видишь, походы не для меня. Насколько в детстве я мечтал о боевых походах, мастерил для них деревянные ружья, луки, стрелы, точил кухонные ножи, настолько же я чурался этих бесцельных и безоружных походов. Дедушка мой тоже ругался при виде колонн с рюкзаками: «О, пошли в поход! А потом вернутся аборты делать».

– Что ты городишь, какие аборты?

– Не знаю, бесцельность порождает бесплодность, отсюда, наверное, и аборты.

– Я в походы совсем не так хожу. В походе главное дружба. Какие аборты?

– Дружба… У меня есть друг, а может быть, уже был. Я его люблю и ненавижу. И – он. А может быть, я его люблю, а он меня ненавидит. Может быть, мы разделили поровну, по-дружески эти два чувства. Мы с ним совершали нечто вроде походов. Иногда поход заканчивался в соседнем дворе, где я ему, как мамонту, ломал ногой ребро, или он меня нес оттуда, как декорацию, под мышкой. Рабочий сцены, рабочий моей сцены, моего кукольного театра, где я декорация и бог из машины. Так, знаешь, рисуют огромного клоуна на воротах или на рекламном щите. Он обнимает ярмарку. У Диснея такому клоуну, кажется, в рот заезжают вагонетки. Или нет, дети заходят к нему в рот и там превращаются в ослов. Иногда нас с Никитой уводило дальше соседнего двора. Мы, юные, поджарые, сгоревшие на солнце, плыли на лодке по лесной речке и протаскивали лодку между ветвистых корней деревьев. Пока речка не кончилась тупиком. Речка уперлась в стог и стогом закончилась. Может ли речка кончится тупиком? Наверное, мы плыли против течения, или это была оттока от большой реки, а не самостоятельная река. По склонам этой реки росла малина, я ее клевал, а друг мой морщился и брезговал. Водкой он не брезгует, а малиной брезгует. Портвейном разливным, жутким не брезгует, а минтаевой икрой брезгует. Поход кончился фиаско. Но это нормально, дружба всегда кончается фиаско. А ваши походы кончаются фиаско?

– Нет, отнюдь. Совсем наоборот. Мы собираемся в следующий поход.

– Ужас.

– Да в чем ужас?

– В отсутствии фиаско.

– Я не понимаю.

– Вот именно.

– Что?

– Что – не понимаешь. Я вот понимаю, что я, путая любовь с клоунадой, а секс с философией, утратил право на взаимность.

– Заявление клоуна.

– Вот именно. Я о том и говорю.

– Ну конечно, какие клоуну походы… – посочувствовала надменно Гата.

– А странствующий цирк? – обиделся я.

– Я о том и говорю! Поход – это странствующий цирк. Тебе это должно быть близко, – почти умоляла азартно Гата.

– Мне это как раз совершенно не близко. Наверное, ты права, но это мне как раз совершенно чуждо. Я и убежал из цирка поэтому. Поход, цирк, дружба без фатального фиаско – все это вызывает у меня обморок. Меня некоторые считают заторможенным, почти слабоумным. Другие, вот как Сохатый, например, полагают, что на меня давит самомнение. Сижу я, например, с Кантом в руках, никому не мешаю. Но Сохатый доматывается: «Силён!» Поворачивает к себе обложку моей книги, «силён!» – говорит. А в другой раз? Сижу я со Спинозой. Он опять косится на обложку, и всё то же. «Силён, – говорит, – силён, я вот не смог читать в подлиннике» – «На латыни?» – спрашиваю. «Почему на латыни?» – замирает. «Потому что в подлиннике. Спиноза на латыни этот трактат писал». Егор оскорбляется. Гегеля я уже в обложку обернул, чтобы Егор совсем уж не разобиделся. А он нет, как раз разобиделся. Посмотрел на обернутую книгу и на свой счет принял. А какое самомнение? Я просто на грани обморока часто и отвечаю поэтому невпопад.

– Сохатый твой урод.

– Почему же…

– Да потому, что, когда он за мной волочился во время той пьянки, когда вы чуть с ним не подрались, он, знаешь, как волочился-то?

– Как? Подсаживался, помню, к тебе на стул.

– Не только. Он мне говорил: «Все равно тебе ничего не светит. Что ты кочевряжишься?»

– А, вот он каков!

– Таков.

– А он еще хотел моим двойником стать. Нет, меня не проведешь!

– Почему двойником?

– Ну другом в смысле.

– Что ж, друзей может быть только двое?

– Строго говоря, да. Один друг, двойник. А другие так, кандидаты в двойники, только кандидаты. Говорят, в жизни может быть только одна любовь. А по мне в жизни скорее может быть одна дружба. По крайней мере, это сложнее – найти двойника, чем влюбиться.

– А что, если и то и другое? Если одновременно и влюбиться, и обрести в своей возлюбленной двойника? Ты не пробовал?

– Я об этом мечтал, но я этого не пробовал.

– А ты попробуй.

– На что ты намекаешь, моя дорогая?

– Какие уж тут намеки! Ты мне обещал массаж сделать.

– Да-да… Я помню… А сейчас мы случайно не в походе? Что-то наш бросок всё больше мне поход напоминает.

– В походе, конечно!

– Ты меня затащила все-таки в поход?

– Ну да. Я всегда затаскиваю в поход. Если я замыслила поход, от меня не отделаешься, и сам не заметишь, как в нем оказался.

Мы вышли к Яузскому мосту.

– Нет, все-таки это не поход, – сказал я.

– Почему? – спросила Гата.

– Потому что в походе нет цели. Или есть, но условная. Здесь же мы пришли к цели.

– К какой?

– К Яузскому мосту.

– А почему он наша цель?

– О, это очень долго объяснять, конечно, но я шел к нему много лет. Я чувствовал это место. Не поверишь, но я здесь никогда не был. Я приближался сюда с той, другой стороны, по Бульварному кольцу, а вышел теперь через Гончарную и Яузскую улицы.

– Как же ты шел, что пришел только сейчас?

– Кругами, большими кругами.

– А почему это твоя цель?

– Это место моего московского счастья.

– Почему ты решил?

– Я это просто вижу.

– Вот мы примерно так и ходим в походы. Ты вот чураешься, но у тебя то же самое. Ты наши цели называешь условными, но мы выходим к ним, как вот ты сейчас к Яузскому мосту, с тем же ликованием.

– Во-первых, я не стал бы называть это ликованием, – остерег я наставительно, – а во-вторых, цели становятся условными, когда их несколько: сегодня одна, завтра другая. Точнее, когда за одной целью встает сразу другая. А у меня все мои цели тупиковые. Представь себе лабиринт, в котором каждый тупик является блаженной целью.

– То есть ты испытываешь сейчас не ликование, ты испытываешь блаженство?

– Да, именно.

– А какая разница между ликованием и блаженством, душа моя?

«Да она азартна, очень азартна», – подумалось мне.

– В блаженстве есть оттенок отчаяния, а в ликовании – привкус тревоги.

– Не слишком ли тонко?

– Нет. Как, знаешь, в песне поется: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и новый Октябрь впереди!» Это пафос туристов, это туристическая песня. Они ходят по лесам и горам в поисках нового Октября. Ходят в тревоге и ликовании. А я блаженно выхожу к Яузскому мосту, и мне не нужен новый Октябрь, мне вполне хватает старого октября: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» В этих пушкинских строках как раз родственные мне блаженство и отчаяние. Здесь блаженный тупик или один из блаженных тупиков. Я не перешагиваю свои цели, я ухожу от них той же дорогой, как Наполеон из Москвы. Туристы свои цели перешагивают.

– У тебя предубеждение какое-то.

– А у моего дедушки?

– Про дедушку не знаю, может быть, тоже какое-то предубеждение. Может быть, Сохатый в части самомнения все-таки прав?

– Может быть. Тогда, значит, он прав и в части «не светит».

– Не вижу связи.

– А я вижу. Он, конечно, отчасти прав. Но он не учитывает твои золоченые крылья, понимаешь? Поэтому он не прав. В походы ты ходишь, потому что тебе «ничего не светит», но со мной ты сейчас идешь, потому что у тебя золоченые крылья. Так же и с моим самомнением. Он, как психолог, как все психологи, не учитывает основного сакрального атрибута в человеке.