но в то же время с ностальгией вспоминала себя прежнюю (много же успело накопиться разных прежних меня!) – бедную необразованную подружку богатого и увлеченного политикой студента Франко Мари, – которая куда-то сгинула, а тут вдруг вынырнула из небытия.
Слушать в корявом пересказе то, что я и без них уже знала, было скучно. Мне казалось, я достаточно хорошо понимаю, что значит родиться женщиной, и процесс осознания этого меня совершенно не интересовал.
Я столько работала над собой, а думать не умею. И Мариароза не умеет. Начиталась всего подряд и цитирует чужие мысли, зато с блеском, а публике нравится.
Меня поражала каждая фраза, каждое слово; какая смелость, какая свобода мысли! Я подчеркивала отдельные строчки, ставила на полях восклицательные знаки, обводила целые абзацы. Плевать на Гегеля. Плевать на всю мужскую культуру, на Маркса, Энгельса, Ленина.
Она с неустанной энергией следила за каждой новинкой, воодушевлялась, остывала, сегодня утверждала одно, завтра – противоположное, а то и возвращалась к чему-то, что по рассеянности или недальновидности вдруг упустила.