Мы стоим у окна. Непозволительно близко друг к другу.
Так близко, что я чувствую жар его тела, слышу стук сердца.
Не хочу вот так. Я ведь понимаю, это не потому, что ему нравлюсь. А потому, что я их видела…
Его и Варвару Михайловну. Они… они целовались.
Тогда, после его возвращения, самым обидным для меня было то, что Даня сделал вид, что между нами ничего не было.
Не было этого танца. Не было обжигающих, крышесносных поцелуев на балконе. Ничего не было.
Я получила от него пару сухих сообщений, на которые даже отвечать не хотелось. Да и не смогла бы… Не до того.
А потом он меня вообще не узнал, и стало еще хуже.
Все. Я перестала быть Красоткой. Превратилась в менеджера по клинингу и ночного сторожа. И талант мой куда-то делся. Словно я похоронила его вместе с бабушкой.
Она всегда меня поддерживала, хотя касательно творчества была строгой, порой до жестокости. Не признавала бездарность и лень.
Без нее я сдулась.
– Соня…
– Даня, мне нужно к директору. Наверное, уже пора. Ты… можешь тут закончить? – обрываю его на полуслове, не дав договорить.
– Конечно. Я подожду тебя.
– Не надо. Закончишь и иди. У тебя дела.
Вижу, как он стискивает зубы, и скулы становятся напряженными. Написать бы его такого. Сурового. Простым карандашом.
Иду к кабинету, пытаясь унять дрожь. От всего. От страха. От воспоминаний. Нервничаю. Словно за приговором иду – да так и есть.
Ирина Вениаминовна сидит за столом и перебирает бумаги. Взгляд от меня прячет.
У меня сразу кружится голова от предчувствия.
– Сонь, все… не очень хорошо.
Это значит, что все очень плохо.
Аделина устроила истерику, скандал, кричала, что будет жаловаться. Потребовала возместить ущерб за вещи, убрать меня из класса, из студии вообще.
– Сколько?
– Много, Сонь. Пятьдесят тысяч стоит ее костюм.
Я холодею. Для меня это огромная сумма. Я получаю тут всего тридцать. Нам с Аришкой надо что-то есть. Да, хоть и экономлю постоянно, стараюсь откладывать, но…
Закрываю глаза.
– Я отдам ей деньги.
– Не только в деньгах дело, ты же понимаешь?
– Мне надо съехать, да? – спрашиваю, а сама боюсь услышать ответ.
Ирина качает головой.
– Хотя бы на время вас куда-то…
Нас некуда. Я не могу вернуться в нашу квартиру. Там живут рабочие из южных республик, которые делают ремонт, много. Я даже комнату там занять не могу. И угол снять не могу – даже если пустят с ребенком. Мне нужно жить где-то здесь, рядом, потому что Аришка ходит в сад. А в нашем районе все стоит запредельных денег и комнаты не сдаются. Я проверяла.
– Ирина Вениаминовна, я… я ведь не виновата, правда. Я не брала эти краски! И никогда бы не взяла, вы же знаете…
– Знаю. Давай так. Я поговорю с учредителями и с родителями Аделины сама. Пока оставайтесь тут. Дальше – будем решать.
– Хорошо. Спасибо. Насчет денег не волнуйтесь, я найду. – Говорю, а сама с ужасом думаю о том, где искать. У меня отложено. Но этого не хватит. Взять микрозайм? Потом не рассчитаешься, я уже узнавала. Кредит мне тоже могут не дать.
Даня? Нет. Я не могу у него просить. Это стыдно.
Черт. Плевать. Пора засунуть гордость куда подальше. Мне нужна помощь. Я не справляюсь одна.
Выхожу из кабинета. Смотрю на часы.
Пора Аришку звать. Надо кормить ее обедом. У нас есть суп. Хорошо, что у комнаты охраны есть крохотная кухня, там мне разрешили поставить плитку, микроволновку и чайник.
Выглядываю во двор и холодею – Арины там нет.
– Арина! Арина! – кричу уже просто в истерике.
Я несколько раз оббежала здание студии, в окрестных дворах побывала, даже до Аришкиного садика добралась, благо тут всего два шага – у них карантин опять в группе, но мало ли…
Меня колотит, я в панике. Мне дико страшно. Страшно, потому что приходит осознание – сестра не убежала. Она ведь никогда не убегала! Она всегда меня слушала!
Аришку кто-то забрал. Увез, украл – неважно!
Бегу обратно в студию. Мне надо поговорить с охраной – я знаю, что на здании есть камеры.
Господи… почему я? За что? Ну почему все это мне?
Бабушка всегда повторяла, что человеку Бог дает столько, сколько он может вынести. Так вот, Бог, я больше не могу! Не могу!
Забегаю в холл, спотыкаюсь и лечу на пол, прямо к ногам… к ногам Да Винчи и Варвары… Реву громко, потому что больше нет сил…
– Соня? Ты что?
Он наклоняется, помогая мне встать, меня ноги не держат.
– Красовицкая, в чем дело?
– Арина… – заикаясь выговариваю, глядя на Данилу. – Арина пропала…
– Как пропала? Когда?
– Она пошла гулять… тогда… ты видел…
– Софья, ты с ума сошла? Твоей сестре пять лет всего! Как можно такого ребенка одного отпускать? Это Москва! Огромный город! А ты…
– Варя… Варвара Михайловна, пожалуйста, – Даня останавливает ее, видимо, считывая мое состояние. – Соня, ты везде смотрела? Может, она уже домой пошла, пока ты тут?
– Куда домой? Мы тут живем. В комнате охраны.
Вижу, как округляются его глаза. Не знал? Или думал, мы так, временно тут?
– Я не знаю, что делать, мне страшно…
– Тихо, успокойся, я… я с тобой…
– Данила, мы… мы опаздываем, – говорит Варвара Михайловна тихо, но я слышу, и мне страшно от того, что Даня уйдет.
– Варь, слушай, я не могу уйти, надо помочь, ребенок пропал.
– Чем ты поможешь? Полицию нужно вызывать. Пусть они ищут.
Слово «полиция» вводит меня в ступор.
– Варь… я понимаю, но… Я…
Я с трудом соображаю, что происходит. Но мне так плохо оттого, что он может уйти сейчас. С другой стороны – пусть. Я тут только время трачу, пока моя сестра где-то там, одна! На улице уже совсем темно…
Срываюсь с места, иду к охраннику.
– Георгий Гурамович, мне помощь нужна, сестра пропала… Вы можете по камерам посмотреть?
Минута, и дядя Жора щелкает кнопкой мыши, отматывая время на записи камер, задает вопросы, во сколько, где…
– Полицию надо, Софья.
– Да, я знаю, я…
Я просто дико боюсь! Особенно после того, что сегодня наговорила Аделина. Опека. Детский дом.
Мне страшно! Очень, очень страшно!
– Соня… – Чувствуя, что Даня рядом, не соображаю, что делаю, просто поворачиваюсь и головой втыкаюсь в его грудь… – Надо полицию… Нельзя ждать, Сонь…
Киваю, говорить уже не могу. Я проваливаюсь в темноту.
Пусто. Темно. Глухо…
Чудится голос бабули.
– Что же ты, Сонечка, не доглядела за Аришкой…
Не доглядела. Я виновата. Только я! Как я могла ее отпустить? Почему решила, что ничего с ней не случится тут, во дворе? На что надеялась?
– Софья? Софья? Очнись!
Прихожу в себя на банкетке в холле, Мария Степановна, моя коллега по клинингу, тычет мне в нос ваткой с нашатырем. Чуть поодаль стоит Даня. Не ушел…
Ирина Вениаминовна тоже тут, видно, волнуется. Еще пара педагогов, дети из разных студий.
– Вот так, нормально. Водички дайте!
Даня протягивает пластиковый стаканчик.
– Пей. Испугалась. Давай, приходи в себя. Бывает. Все дети бегают. Мои меня вечно до приступа доводили.
Хочу сказать, что Арина не бегает, и не могу. Язык не шевелится.
– Все нормально будет. Полицию вызвали, сейчас будут.
Полиция…
Я словно заледенела. С ужасом думаю, что Арину заберут. И что я буду делать?
Господи, помоги…
Меня трясет. Еще сильнее начинает трясти, когда двери широко распахиваются и в холл заходят два сотрудника полиции.
О проекте
О подписке
Другие проекты