Капец…
Я просто не знаю, что еще сказать. На Соню жалко смотреть. Нет, я понимаю, что в чем-то Варя права – как можно было отпустить на улицу пятилетку одну?
Мои сестрицы старше – Ванде восемь, Дарине шесть, – они гуляют одни всего полгода, и то во дворе нашего дома, за забором. Раньше они и там были либо со мной, либо с няней.
Соньку трясет, я сам в шоке – нет, ну реально это ЧП, все серьезно. Ребенок пропал. И уйти я не могу.
У нас с Варей билеты в театр, мы спешим, но уехать сейчас…
– Варя…
– Не называй меня так тут, с ума сошел, – шипит она, смущаясь и краснея.
– А что такого? Девчонки наши тебя все по имени называют, и ничего. Да и парни…
– Это другое, Даня, как ты не понимаешь?
Понимаю. Прекрасно понимаю, чего она боится. Я и сам боюсь этого. Если руководство студии или педагоги узнают, какие у нас на самом деле отношения… Варваре Михайловне мало не покажется.
– Даня, чем ты сейчас поможешь? Полицию надо, народ опрашивать, камеры смотреть…
– Значит, буду опрашивать и смотреть, Варь… Варвара Михайловна!
– Ну, ок… Тогда я поехала, – произносит она отчетливо и поджимает губы, зная, как меня бесит это ее «ну, ок».
– Есть еще время, подожди минут пятнадцать хотя бы? Полчаса?
– Что изменится за полчаса? Все, я ушла.
Черт, разрываюсь на части. Мне так хочется пойти с Варей! После театра мы договорились посидеть в небольшом кафе в центре, там живая музыка, сегодня концерт интересной группы, можно потанцевать, Варька это любит, я тоже.
Но Соня…
Вижу ее глаза…
Совершенно беспомощные…
Не догоняю, что значит, она живет в студии? У ее бабушки, Софьи Сергеевны, была отличная квартира. Большая трехкомнатная квартира в нормальном доме. Мы, студийцы, там бывали, когда Софья Сергеевна заболела, ребята ее периодически навещали.
Что могло случиться с этой квартирой?
Я вообще не понимаю, что произошло с Красоткой после смерти ее бабушки.
Соня ведь вроде должна учиться в институте?
Я думал, она тут подрабатывает, да, ну, многие студенты чем-то занимаются в свободное время, карманные расходы никто не отменял. Но клининг? Она ведь может преподавать рисунок. Заниматься с детьми, например?
Думаю и сам себя ругаю. Не понимаю, потому что даже не пытался. Мне было не до Сони. А ведь она мне очень нравилась, мне казалось, я влюблен. И что? Значит, эти чувства ничего не значили? Или я просто не умею любить?
Да, когда она не отвечала на мои сообщения – было обидно. Я ревновал. Злился. Сначала хотел разобраться во всем, потом решил – ну, нет так нет. Значит, оно мне не надо. Ну и все. Запретил себе думать на эту тему.
Я же не знал, что у нее все вот так… Я и сейчас не очень понимаю, что с ней происходит.
Приехала полиция.
Меня настораживает затравленный взгляд Красотки. Чего она боится?
Ей задают вопросы, она отвечает. Полицейские смотрят камеры.
На камерах у студии видно, что Арину кто-то позвал и она пошла. И все, пропала из поля зрения.
Соня бледная как смерть. Подхожу к ней после того, как заканчиваю разговаривать с сотрудниками полиции.
– Сонь… может, врача тебе вызвать? Ты плохо выглядишь совсем…
– Не нужно. Какой врач? Мне надо ждать Арину. Она… она ведь вернется?
Полицейские решают, что делать, нужно запросить данные с камер соседних домов, может быть, у кого-то работали видеорегистраторы. Кто-то из педагогов предлагает написать в чат известных поисковиков.
Я вижу, как дрожат Сонины руки. Как искусаны губы. Хочется чем-то помочь еще. А чем?
Просто сажусь рядом и обнимаю. Просто обнимаю.
А она… утыкается мне в грудь и трясется, заходясь от беззвучных рыданий.
Мне хочется ее успокоить, но я понимаю, что это бессмысленно. Надо поддержать. Глажу по голове. Молча.
Смотрю на полицейских и охранника, которые еще что-то решают.
А потом открывается дверь, и в холл вбегает Арина.
– Соня! Сонечка!
Мне кажется, я вздернусь. Сердце то сильно бьется, то замирает, и все вокруг словно в замедленной съемке.
Кажется, когда вбегает Арина, я опять на мгновения теряю сознание. Меня поддерживает Данила.
Он остался. Не побежал за своей Варварой Михайловной.
Нет, я и без него бы справилась, мне не привыкать. Но отчего в груди было так жарко, когда я поняла, что он рядом?
Мне так плохо, а он рядом! Ох…
– Соня… прости меня… они мне сказали, что ты меня зовешь, и я пошла…
Арина зашла не одна, с ней женщина лет тридцати, миловидная и явно испуганная.
– Ох, я так переволновалась! Ваша сестра ко мне сама подошла, я с собакой гуляла, она сказала, что ее украли и ей надо срочно к сестре. Я хотела в полицию позвонить, но она плакала, говорила, что домой хочет. И так уверенно адрес назвала. И телефон…
Боже, я даже не знаю, где мой телефон! Я ведь не думала, что Аришка может звонить, потому что у нее-то телефона нет!
– Соня, они меня увезли! – сбивчиво говорит Арина.
– Кто? Кто они?
– Я не знаю. Я не поняла. Меня девочка позвала, незнакомая, сказала, что ты меня ищешь, я ближе к ней подошла, а на меня какие-то налетели, ну… парни… я упала, а потом… потом они мне шапку на голову натянули, и я ничего не видела. Они меня в машине везли. И глазки не давали открыть. А потом высадили и убежали.
Я просто в ужасе, обнимаю ее, словно баюкая.
Что же это такое? Что за дебилы? Уроды! Как же так можно!
Женщина, которая привела Соню, излагает полицейским свою версию.
– Я гуляла с собакой, Арина ко мне подошла, сказала, что ей надо к сестре, объяснила, что с ней произошло. Я хотела вас вызвать, но она заплакала и попросила этого не делать, потому что Соня будет волноваться…
Я понимаю, что полицейским все это не нравится. И мне дико страшно.
Ирина Вениаминовна приглашает всех в кабинет.
Я смотрю на часы, понимая, что с момента, как я заметила, что Арины нет, до этой минуты прошло всего сорок минут!
Боже, сорок минут ужаса!
– Софья, – полицейский обращается ко мне, – теперь с вами поговорим. Конфликты были у вас в последнее время с кем-то?
Конфликты… Кажется, в последнее время моя жизнь – конфликт.
Вспоминаю дневную стычку с Аделиной. Но не могла же она? Она же не настолько безбашенная. И зачем ей? Просто поглумиться?
Все равно рассказываю о происшествии. А потом о дяде…
– У нас доли в квартире. Купить Аришкину он не может, она несовершеннолетняя. Но есть какие-то лазейки в законе, в общем, он требует, чтобы я ему свою долю продала за бесценок, с Аришиной он что-то там собирается решить. Я не знаю, что…
– То есть этот ваш родственник мог ее украсть, чтобы вас припугнуть?
Киваю. Этот все может. Он и тетку, по сути, в могилу свел. Она больная была, диагноз этот гад знал, понимал, что долго она не протянет. Господи, как такие люди вообще живут?
Второй полицейский заходит в кабинет, запыхавшийся.
– Степ, слушай, там нашли регистратор, видно, как девочку в машину затащили, номера заляпаны, но, в принципе, чуть покопаться… хм… в смысле, поработать, и, думаю, выясним, кому машина принадлежит. Если не в угоне.
Полицейские задают еще вопросы, я отвечаю, мы с Аришкой сидим вместе, обнимаю ее, целую в макушку.
Меня все не отпускает. Ужас. Дикий страх, что ее у меня может не быть. Получается, больше никого и нет. Только она. Одна она, и все…
Наконец нас отпускают, мы спускаемся вниз.
– Сонечка, я так кушать хочу… у нас есть покушать?
Кушать, боже… я вспоминаю, что у нас остался только хлеб, немного супа, крупа, овсяные хлопья. Даже молока нет. Я собиралась после занятий зайти.
– Аришка, в магазин надо, сходим? – Одну ее оставлять я теперь опасаюсь даже в нашей комнатушке.
– Я устала… и горлышко болит…
Ох, не хватало еще, чтобы она заболела! Боже…
– Соня, что надо купить? Я схожу.
Поворачиваю голову и вижу Даню.
О проекте
О подписке
Другие проекты