Слезы опять подкатывают. А мне нельзя реветь. Я должна быть сильной.
Ушел. Естественно! А на что я рассчитывала? Останется из жалости? Этого я меньше всего хочу. Чтобы из жалости.
Я ведь хорошо помню…
Полтора года назад, когда бабушка еще была жива, мне исполнилось восемнадцать, и я отмечала день рождения тут, в студии.
Бабушка испекла фирменные пироги, мы с ней сделали салатики, купили детское шампанское и соки.
Отмечали в большой аудитории, там накрыли столы. Меня пришли поздравить ученики из всех классов – делегации отправили. Мы угощали всех.
Даня тоже пришел. Он мне нравился, хоть и был на год младше. Давно нравился. Он был какой-то… настоящий. Серьезный, ответственный… Милый. Очень красивый.
Мне нравилось его рисовать. Конечно, я делала это тайно, по памяти. Его легко было рисовать по памяти. Длинная темная челка, глаза ореховые, высокие скулы, подбородок с ямочкой. Еще у него была ямочка на щеке, когда он улыбался. И нос с небольшой горбинкой – в детстве ударился.
После поздравлений и небольшого капустника, который ребята из моего класса для меня придумали, мы устроили танцы.
Мне так хотелось пригласить Даню, и я очень смутилась, когда он сам подошел.
– Потанцуешь со мной, Красотка? – Он называл меня так из-за фамилии. Красовицкая – красотка. Мне это нравилось.
– Да, конечно.
Мы танцевали молча, и это было немного странно: казалось, что все остальные пары о чем-то болтают, смеются и не относятся к танцу так серьезно. Только он с каждым мгновением словно прижимался ко мне сильнее. И мне это нравилось.
Я думала о том, что мне уже восемнадцать, а я все еще ни с кем не встречалась, не целовалась ни разу, даже танцевала, по-моему, третий раз в жизни, но два первых были в школе на выступлении.
А когда танец закончился, он вдруг потянул меня к выходу…
Тихий голос заставляет вздрогнуть и вынырнуть из воспоминаний.
– Соня, прости, я не хотел тебя обидеть.
Он не ушел! Мгновенная радость ослепляет, а потом сменяется горечью.
Это просто страх, страх, что я разоблачу его, их… и жалость.
– Данила, спасибо, но я правда ничего никому не собиралась говорить.
– Я знаю, я не поэтому…
– А почему? – резко поворачиваюсь и смотрю в его глаза.
Раньше мне казалось, что он меня старше. Он высокий, плечистый, сильный – не то что другие парни в студии, которые тяжелее кисти ничего в руках не держали. Художники от слова «худой» или «худо». Да Винчи не такой. Он…
Он действительно очень красивый.
Только я словно старуха рядом с ним: слишком многое пришлось пережить. Ему не понять.
Да и вообще… никому.
Никто в студии не знает, что произошло со мной после смерти бабушки. Никто не знает, почему я и моя сестра стали такими. Многие даже не подозревают, что мы живем тут в каморке ночного сторожа, по сути, из милости.
– Сонь, ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь, и…
– И тебе меня жалко. Я понимаю, – заканчиваю предложение за него.
– Нет. Не понимаешь…
Он подходит ближе, совсем близко, поднимает руку и проводит пальцами по моему лицу…
– Соня…
Мне кажется, я просто умру от боли…
Красивая, хрупкая, нежная.
Девочка, в которую я был когда-то влюблен. Еще по-детски наивно.
Помню, как заметил ее впервые. Она была на год старше. Их класс проводил выставку. Сонину работу называли одной из лучших. Я считал ее самой лучшей.
С холста на мир смотрел ребенок. Соне так удивительно удалось передать этот детский взгляд. Чистый. Светлый. Схватить момент бытия – так говорил один из моих педагогов по фотографии. Я в то время разрывался между увлечением фото и живописью. Думал бросить студию и плотно заняться именно съемкой.
А потом увидел Сонину картину. И Соню. И остался.
Просто чтобы быть рядом.
Мне тогда исполнилось пятнадцать, ей – уже шестнадцать. Серьезная, всегда какая-то чуть отстраненная, словно… не от мира сего. Да, было это, было.
К Соне все относились с уважением – ее бабушка считалась одним из создателей, основателей нашей экспериментальной художественной студии.
Не обычной школы, где учат основам мастерства и часто отбивают у детей всякое желание держать карандаш или кисть в руке.
В студии вроде бы было то же самое. Обучение с азов, техника, композиция. И в то же время… Все иначе. Больше свободы. Больше развития индивидуальности. Даже упор на эту самую индивидуальность. Именно это мне помогло в свое время остаться.
И Соня.
Мне не хватало смелости к ней подойти.
Я знал, что она сирота и ее родители умерли. Остались бабушка и сестра, с которой Соня вынуждена проводить все свободное время. Она даже занятия пропускала – Аришка болеет, у Аришки карантин в саду, у Аришки аллергия. Мне это было знакомо – все-таки две младших сестры. Правда, с ними маленькими мама занималась и няня. А Соне все приходилось самой.
Я любил наблюдать за ней издалека – иногда у нас были какие-то совместные занятия на пленэре. Видел, что ей не очень нравятся пейзажи – витала в облаках. А мне нравилось иногда тайно делать фото. Просто на телефон. Ловить моменты бытия и вечности.
Осмелился пригласить Соню на танец в день ее восемнадцатилетия. Она была необыкновенно красивой. Смущенной. Волосы золотые, рассыпающиеся по плечам волнами, длинные, до самого пояса, яркие голубые глаза, как сапфиры, длинные черные ресницы, нежно-розовые губы. Как Венера Боттичелли.
Хотел во время танца поговорить – по итогу молчал как последний зануда. Только вдыхал ее аромат и прижимал к себе, ближе, кожа к коже. Она не сопротивлялась.
Потом потащил ее к двери. Мы вышли в коридор, прошли дальше, буквально взлетели на второй этаж, на небольшой балкончик. Все молча.
И целовались мы тоже молча. Только в ее огромных глазах прочитал, что она совсем не против. И губы тоже… я понимал, что целоваться она совсем не умеет. Это просто добивало. Сносило крышу.
Хотелось с ней все. Просто… все.
– Соня… Сонечка… Соня…
Красивая, невероятная, девочка Соня. Красотка. Мечта…
Это был самый конец августа. Мы договорились на следующий день встретиться, но она не пришла, а я, придурок, не знал, как с ней связаться. Когда достал номер телефона – она не ответила. Потом узнал, что у нее сначала сестра заболела, потом бабушка.
Я уехал на две недели на съемки – у нас с отцом был давний уговор, я просил дать мне возможность поработать фотографом на съемочной площадке картины, где папа был продюсером. Съемки были на Севере, на Териберке. Конечно, я такое пропустить не мог. Школу – мог, но не Териберку!
Баренцево море, Северный Ледовитый океан, фантастические виды, которые я спешил запечатлеть и на фото, и на холсте. Вместо двух недель пробыл там два месяца. Пару раз пытался писать Соне – она отвечала как-то сухо, односложно. Я забил. Ну, значит, вот как ей нужен с моими поцелуями и фото океана.
Я же не знал, что у нее полный треш! И вообще совсем недавно узнал, что творилось тогда в ее жизни. Бабушка заболела, все было непросто. У Сони выпускной класс, надо было к экзаменам готовиться, а на ней сестра, бабуля больная.
В общем, тогда я решил – типа не судьба. Ну, получил свой поцелуй от любимой девочки, и на том спасибо.
Когда вернулся, мне, в общем, тоже было не очень до Сони – самому надо было учебу наверстывать, ходить на тренировки, заниматься фотографией. На студию почти забил, появлялся редко, благо у отца была договоренность с руководством, и на мои прогулы глаза закрывали.
Соня осталась мечтой. Полудетской влюбленностью. Появились интересы более, скажем так, реальные.
А через год я ее не узнал. Пару месяцев назад увидел, что какой-то пацан в аудитории пол драит – только грязь разводит. Ну, сказанул что-то резкое, глупое. Пацан повернулся, и я увидел ее глаза…
Она промолчала. Отвернулась.
Финита ля комедия, твою ж дивизию. Я извинился, но… Началась череда этих непонятных «но», которая не закончилась до сих пор.
И то, что именно Соня застукала меня с Варей, – полный провал.
И что с этим делать – хрен поймешь.
Но с Варей у меня все серьезно. А Соня… девочка-мечта застряла в далеком прошлом.
Но я понимаю, что должен сейчас ей помочь. Не могу бросить в беде. И дело не в жалости. И не в страхе.
Просто не могу…
– Даня, не нужно. Я справлюсь. Я сильная.
А я, черт возьми, ни хрена не хочу, чтобы она была сильной!
О проекте
О подписке
Другие проекты