Встреча

Пройдя последний ряд в делянке, дед Василий обтер косу пучком травы и, вскинув ее на плечо, усталой походкой вышел на дорогу. Он набил деревянную трубку самосадом, прикурил, оглянулся на скошенную деляну травы и подумал: хорошо сегодня поработал, вон сколько вымахал. Не всякий молодой столько осилит.

Пес Смелый шел рядом, посматривая по сторонам, и лишь взглядом сопровождал вспархивающих птичек. Он тоже с годами утратил прежнюю резвость.

Метрах в пятидесяти от перевала дед Василий поднял голову туда, где три дороги сходились в одну. Неожиданно там показалась большая, голубого цвета, коляска от мотоцикла. Дед Василий подумал: наверное, кто-то еще собрался косить в этом месте. Не проявляя особого интереса к увиденному, он продолжал тихо шагать.

А когда поднял голову, то увидел, как двое мужчин, отодвинув защитные передние дверцы, как у самолета, спустились на землю и стали рассматривать подходившего к ним деда. Тот остановился в нерешительности, один из незнакомцев поманил ладонью, произнес: «Вы не бойтесь нас, подойдите ближе». Мужчины были спортивного вида, обуты в белые туфли, одеты в белые костюмы, на голове армейские фуражки, но тоже белого цвета и без всяких значков на кокарде. Когда дед подошел поближе, незнакомцы поздоровались с ним, пожали ему руку. Они с любопытством рассматривали деда, а дед рассматривал их, но он иногда бросал изучающий взгляд на машину. Это был летательный аппарат, тарелкообразной формы, передняя часть была немного скошена, весь аппарат стоял на блестящих колесиках, внутри было два сиденья, меж сиденьями было достаточно места, чтобы мог поместиться еще один человек. Это деда насторожило, ведь ходили слухи, будто прилетали на землю инопланетяне и увозили с собой землян. Вон сколько без вести пропадают… А что если им взбредет в голову его забрать? И тогда останется деляна недокошена, и огород не убран. А главное, уродился хорошим табак, сам все за ним ухаживал, кто ж его убирать-то будет? Да и бабку одну оставлять на старости лет не резон. Надо как-то ловчить, выкручиваться…

…Один из них, хорошо говоривший по-русски, стал расспрашивать деда, как он живет, чем занимается, семьей интересовался. Дед хоть и струсил, но все же рассказал о себе и о своей жизни. Русый живо интересовался рассказом деда. Дед Василий говорил, а сам все поглядывал на машину. Дед часто повторял: я безграмотный, ничего не понимаю в жизни, ничего не знаю, вожусь всю жизнь в земле, как червь дождевой, вот и вся моя доля. Сам же в это время думал: просто не сдамся, коса на плече и Смелый рядом.

А пес сидел рядом и спокойно рассматривал незнакомцев. Команды от хозяина не было, тот беседовал, не проявляя признаков беспокойства. А когда хозяин не сердится, не кричит и не произносит бранных слов, можно сидеть спокойно. Только непонятно, почему хозяин уж как-то часто пускает дым из своей деревянной вонючей трубки. Видимо, чем-то все-таки расстроен, нужно быть начеку. Он подошел ближе к хозяину и сел у его ног. На всякий случай Смелый протяжно зевнул, показав пасть, полную острых белых клыков, облизнулся и положил морду на вытянутые передние лапы.

Русый задал еще несколько вопросов деду о его жизни, а потом спросил, как бы, между прочим: «Вы, папаша, случайно золотишком не промышляете?» Дед поднял на него глаза и ответил: «Я всю жизнь проработал трактористом, а золота не имел и не видел сроду его в глаза. Вы бы в село спустились, там бы и поспрашивали. Может, у кого и есть в виде украшений, а иначе, в другом виде, вряд ли у кого найдете. Бедные тут люди». Русый ответил: «Спасибо на этом. Но нам в селе нельзя показываться».

Они пожали на прощанье деду руку, сели в свой аппарат, закрыли кабину. Дед отошел на несколько шагов в сторону и стал рассматривать аппарат. Из-под низа тарелки выскочило небольшое облачко сизого дымка, и аппарат загудел так, как гудит сварочный трансформатор. Сначала приподнялась передняя часть тарелки, и колесо скрылось внутрь, затем приподнялась задняя часть, и скрылось заднее колесо. Аппарат приподнялся на шесть-семь метров. В какое-то мгновение он поднялся, а в следующее уже скрылся из виду. Улетел он в сторону Скуловой лощины.

С дрожью в сердце дед спустился в село. С необыкновенной радостью он встретил в ограде свою старуху. Когда ей рассказывал эту историю, то все поглядывал на свой огород, который скоро надо будет убирать, и на отличную деляну лопушистого табака. Ну, слава Богу, что все на месте.

Василий Гаврилович снова закурил трубку.

Как мужик к Богу ходил

Июньская жара иссушила почву до такой степени, что она потрескалась, как глиняная штукатурка. Надежды мужиков на хороший хлеб и хороший сенокос таяли, как апрельский снег. Ходили они злые, почти не разговаривали, часто грубили. Хлеб был хилый, задавленный овсюгом и сурепкой. Даже сеяные травы, поднявшись на две четверти, выбросили метелку и зацвели. Какая бы трава ни была, но время сенокосное подошло, и мужики выехали на косовицу. Запущены были все косилки, и даже валковые жатки.

«Ну, – думали мужики, – хоть и трава мала, зато дней за двадцать-двадцать пять с сенозаготовками будет покончено».

К концу первой недели июля, наконец, выехали сгребать и метать. Греблось легко. Но неожиданно налетел ветер и стал расстилать по полю сено из валков, как бабы раскатывали самотканые полосы холста. Мужики остановились и собрались к стогомету.

От горы Белухи оторвалось огромное белое облако и, заслонив полнеба, нависло над сенозаготовителями. Потом над Галчихой облако на глазах превратилось в серую тучу, и хлынул проливной дождь. Мужики, заглушив тракторы, поспешили к рядом стоявшему вагончику. Святой ключ, на берегу которого стоял вагончик, быстро стал наполняться глинистой водой, вспенился и сперва весело, а потом недовольно заворчал и зашумел.

…Машина забуксовала в грязи на полевой дороге, и мужики остались ночевать в вагончике. Утром, когда дождь перестал, приехали верхом на лошадях бригадир с председателем, привезли продуктов и уговорили мужиков остаться ждать хорошей погоды, чтобы при первой же возможности приступить к работе. Пообещали им заплатить за дежурство в поле и уехали.

В субботу послышалось недовольное ворчание: до баб, мол, охота, в баню б надо (что мы прокаженные, что ли?!).

Звеньевой молчал долго, потом сказал:

– Слабаки могут покинуть поле, но только пешком. Желающие пусть остаются…

Звеньевой передал с уходящими записку жене и конюху Петру. К полудню приехал Петр на дрогах, привез тушу барана, мешок с картошкой, хлеба. И еще он передал звеньевому деньги.

Собрали совещание с мужиками и решили Петра на лошади отправить за бочкой пива к одним соседям, а потом за вином – к другим. Петр уехал, а мужики стали греть воду, чтобы готовить горячую пищу и помыться.

К закату солнца все было готово: помылись, похлебали бульон, но наедаться не стали, ждали Петра. Шел бесцельный непринужденный разговор: сначала о работе, о руководителях – своих и выше, – о политике, о бабах. А когда уже стало не о чем говорить, заговорили о погоде.

Стогометчик Семен Михайлович, откинув журнал, с горечью спросил:

– А что, дождь вот так сено может и загубить?

Николай Павлов, копнильщик, для поддержания разговора, ответил нехотя:

– Очень даже запросто может…

Виктор Козликин спросил сразу обоих:

– Лучше скажите, когда дождь кончится. Что мы тут гнить будем что ли?

Отозвался Николай:

– А кто его знает, все перепуталось. Я синоптиков спрашивал, почему, мол, их прогнозы опрометчивы? Отвечают, что, мол, идет дождевая туча в одном направлении, и мы, зная ее скорость, сообщаем: тут-то и тут-то будет дождь. Но в это время реактивный самолет пересекает туче путь, и она изменяет направление – дождь идет там, где должна быть ясная погода…

Семен Михайлович вставил:

– Это так, как мой сосед сыном хвалится. Вот, говорит, попьем чаю вечером, выйдем на крылечко, спустим этот чай на дорогу, а сын после этого посмотрит на небо и говорит: завтра будет или вёдро или дождь. Утром встану, посмотрю во двор – точно, прогноз сына сбылся: небо или чистое, или дождь идет. До чего мой сын умный! И так каждый раз: что ни предскажет, все совпадает.

Мужики от этой байки немного повеселели. Николай Михайлов попросил:

– Семен Михайлович, расскажи, как к брату ездил.

Тот согласился:

– …Третьего года после посевной дали мне отпуск. Поехал я к брату Михаилу в гости в Псков – служит он там сверхсрочную службу, значит. Приехал, а брат на службе – встретила сноха, и через две минуты разговора стала жаловаться на брата за его частые выпивки. Ну, думаю, здесь ни выпить, ни похмелиться. И ушел бродить по городу. Деньги были, вина нашел… В общем, просидел за чаркой и шашлыком до вечера, благо застойное партийное время было. Теперь-то только губы оближешь, не то что выпить и закусить. Прихожу, брат дома. Жена ворчит вот мол, гость приехал и сразу ушел из дома. И ко мне: в чем, мол, дело? Не уважаете вы меня оба с братцем. Ну, я, чтоб сгладить обстановку, для неострого ума, говорю:

– Я из села приехал и не могу себя заставить в помещении в туалет сходить. Вот и отправился за город, на волю, значит. Сноха успокоилась, брат улыбку погасил внутри себя, аж глаза засветились.

Мужики заулыбались, стали на свой лад комментировать рассказ Семена Михайловича.

…Тут подъехал Петр. Ребята дружно встретили его, загалдели. Сняли с телеги бочку с пивом и канистру с вином. Через два часа стало темнеть. Мужики «наклюкались» до такой степени, что каждый говорил на свой лад, себя не слушая и соседа, но усиленно требуя к себе внимания.

Надо сказать, что когда часть мужиков домой вернулась, начальство успокоилось, и никто не вспомнил об оставшихся на берегу Святого ключа. А дома были рады, что их нет: спокойнее жилось.

Николай спустил резиновый шланг в бочку с пивом и не отходил от нее уже третьи сутки. Только войдет в разум – и сразу за шланг. Попьет – и опять в обнимку с бочкой. Семен к пиву не прикасался, налегал на вино: он с первого стакана понял, что в нее, видимо, Петр налил спирта – чтобы войти в пай.

Дождь будто схлынул, и туман висел на горах, пропитывая влагой и траву, и сено. Закусывать и принюхивать стали хлебом. Тихонович же отрезал кусок мякоти от баранины и ел сырым. Семен, заметив, спросил, как это он может, сырое-то мясо? Тот ответил:

– Привык на войне. Ходили в разведку, попали в облаву на болоте, попрятались меж кочек. Я опустился в болотную жижу, так что лишь голова снаружи осталась, шапку сбросил, волосы распустил, притих. Немцы с кочки на кочку перепрыгивают, фонарями шарят в вечерних сумерках. Кого заметили, пристрелили. Один стал левой ногой на кочку, а правой мне на голову. Да еще развернулся на ней, постоял немножко и ушел. Сдержал я, выдюжил.

Вылезли, кто жив остался, из болота, собрались. Наши между тем откатились, и мы далеко в тылу немцев оказались. Надо как-то пробираться, но голод одолевать стал. Тяжеловато пришлось, и тут набрели вскоре на лошадь, которую изрядно волки объели. Мы, значит, ребер наломали, другие головой побрезговали, а я прихватил ее. С ней и дошел до своих. Вот так, брат. А нынче думаю, Семен: того, кто нас предал и поставил сегодня на колени перед немцами, заставить бы неделю есть эту самую конскую сырую голову. Чтоб, значит, дорожил победой, памятью о погибших…

– Ладно, ладно, – успокоил собеседника Семен, – давай помянем, кто не вернулся – плетью обуха не перешибешь… Мы же стадо. Вот только дети да внуки чем провинились? Ну да ладно, к Богу эту политику. Сейчас грешно и немодно о ней говорить.

Тихонович согласно кивал головой. Добавил:

– Я всегда был беспартийным, но скажу, что при коммунистах жить было легче, интереснее. Тогда главным был человек труда, а сейчас кто? Коммерсант, спекулянт, перекупщик.

– Вот видишь, – встрепенулся Семен, – опять о политике. Все! Бросаем. Давай выпьем.

После нескольких стаканов глаза у приятелей стали слипаться, разум мутнел. Но спать не хотелось, и они вновь разговорились. Когда уже все спали, кто где мог и как мог, Семен включил плафон в тракторной кабине, пошарил в висевшем на руле пиджаке папиросы, достал, закурил. Закурил и Тихонович.

– Семен, – обратился он, – скажи честно, ты в Бога веришь? .

– А как сказать, не видевши? Утверждать не станешь, а вот когда после аварии мне операцию делали, я аж замолился, Бога просил помочь. Потом будто бы и не вспоминал. А к чему тебе?

Тихонович, опрокинув очередной стакан, заплетающимся языком спросил:

– Ну, а если веришь, сходи к Богу, спроси, когда дождь перестанет. Сено надо б убрать. Попроси… пусть… даст хорошей погоды, а то хана и колхозному, и личному скоту. И хлебушко… на склонах смыло, илом занесло.

– Ты что сдурел? – Удивился Семен. – Поп я, что ли? Куда я пойду?

– Боишься один, пошли… вместе. Давай выпьем для смелости и пойдем! Разве только пьяных не запустят на личный прием? Ну, пока дойдем, протрезвеем.

Вскоре Тихонович, запутавшись в мокрой траве, упал и заснул. Семен Михайлович, не заметив, что остался один, разговаривал сам с собой:

– Держись, Семен. Иди, тебя до Бога послали просить хорошей погоды.

Он едва передвигал ноги и, сделав круг по траве, вдруг увидел тусклое сияние плафона перед собой и рулевое колесо с накинутым пиджаком. Семен Михайлович запамятовал о тракторе, плафоне и рулевом колесе и теперь смотрел все пристальнее и пристальнее. Подойдя ближе, стал различать голову, плечи и слабое свечение – ну точь-в-точь, как в церкви.

– Так это ж самый Бог-то и есть, – подумалось ему.

Звон в голове мешал ему всматриваться и вслушиваться, и вскоре он потерял реальное мироощущение.

…Утром мужики проснулись уже при солнце. Пришел Тихонович, осмотрелся, спросил:

– Мужики, а где ж Семен Михайлович? Мы же вчера с ним к Богу ходили. Он еще не вернулся?

Мужики кисло посмеялись, но Семена стали искать в траве, под кусты заглядывали и нашли сонного и стоявшего на коленях в обнимку с передним колесом «Белоруса». Плафон еле светился. Тихонович тихонько растолкал Семена, и, как только тот открыл глаза, поднес ему стакан с вином и ломоть посоленного хлеба. Семен сразу выпил и стал долго и усердно жевать хлеб. Постепенно все собрались вокруг него, смотрели, слушали.

Тихонович спросил:

– Ну что, ходил? Спросил, когда вёдро-то станет?

Семен дожевал, закурил, стал восхищенно рассказывать:

– Прихожу в приемную небесной канцелярии, дверь в кабинет Бога приоткрыта, вижу, планерка у него. Я кое-как сообразил, что Бог из отпуска только что вернулся и своих помощников и замов расспрашивал, требовал отчета. И вот он недовольно, в сердцах, стал распекать зама: «Я, когда уходил в отпуск, что тебе наказывал? Чтобы ты послал дождь туда, где пыль, где ждут и где просят. А ты что наделал? А? А ты послал дождь туда, где он уже был, где жнут и где косят. Зам., значит, оправдывается: «А я ж с глушинкой, не так, видно, понял. Теперь уж сами дело исправляйте». «Да уж, – гневится Бог, – видимо. Вот только времени летнего мало осталось. Люди вряд ли, управятся одни со своими делами. Сегодня же пошлю ночью ветер, а днем жару. Если поторопятся и ночи будут прихватывать, то, пожалуй, будут и с сеном, и с хлебом». Мужики враз заговорили:

– Дай-то Бог. Хоть бы погода образумилась. Уж мы б постарались. Иначе всем каюк. Господи, пошли нам сухой и тихой погоды. Уж мы б наверстали…