Разжаловали

Первый день последнего летнего месяца выдался дождливым и туманным: после жарких июльских дней люди, наскучавшиеся по дождику, были рады ему. Земля потрескалась, и вот теперь дождик затягивает эти трещины, а свежим воздухом дышалось легко и приятно.

По дороге, что высоко над рекой, шла веселая компания. Дорога та была узкой, грязной, иногда попадались лужи из теплой дождевой воды, по которым мужики брели напрямую.

Впереди шел Петр, в одной руке он держал повод лошади, что была впряжена в телегу на резиновом ходу, а другой вел незнакомого мне мужчину в военной форме. Рядом шел дядя Андрей с баяном. Мужики слаженно пели пьяными голосами.

За телегой шли жены Петра и дяди Андрея в обнимку и о чем-то увлеченно разговаривали. Они обходили лужи, иногда сходили с грязной дороги и шли по мокрой траве, обтирая свои резиновые блестящие сапоги.

Дядя Андрей знал очень много песен, отлично пел и замечательно играл на баяне. С ним легко было петь, и все старались на какой-либо гулянке пригласить его в свою компанию. Когда друзья были трезвыми или только навеселе, они пели патриотические песни, потом переходили на лирические. Но чем больше добавляли, тем жалобнее и протяжнее становилось пение. И по тому, что поют, можно было определить, в каком состоянии вся компания.

Андрей сделал проигрыш, растянул, как можно шире меха баяна, запел, прислушиваясь лишь к звукам баяна:

– Эх, Семеновна, баба русская, с горы катилася, юбка узкая, – Петр положил руку на меха баяна:

– Заворачивай к «писарчуку»!

Баян смолк, смолкли и мужики. Все свернули к моему дому. К Петру подошла жена, взяла из его рук повод:

– Вы как знаете, а нам бы управиться успеть. Сегодня суббота, баньку топить надо. Долго не засиживайтесь, ждать будем,

Женщины сели в телегу и уехали, а мужики зашли я ограду, прошли на летнюю кухню. Я усадил гостей за стол, жена поставила летнюю закуску. Петр скомандовал:

– Хозяин, ставь «бутылёк», гуляю сегодня.

Открывая бутылку, я спросил:

– Новенькое что-нибудь расскажешь?

Тот, улыбаясь во все лицо, проговорил:

– Выдохся, ничего уж нет в запасе, все я тебе рассказал, но вот заложник у меня есть. Встретил дружка своего – из армии вернулся. Может, он что-нибудь интересное поведает…

Через несколько минут Иван Милушкин рассказывал:

– Я моложе вас лет на десять, и потому вы меня плохо помните. Мне почему-то всю жизнь не везло. Маленькими мы вот с Петром как-то бегали смотреть молотилку, а пьяный бригадир Лапоть наскочил на ораву пацанов, что шла следом и глазела на это чудо техники. Конь его и наступил кованым копытом мне на пятку и оторвал ее от костей. Я сразу-то не заметил, а потом глянул и от страха потерял сознание. Спасибо бабке Акулине, та перевязала и заговорила. Заросло все, как на собаке. После семи классов я окончил при МТС курсы трактористов и работал на тракторе. Курить пристрастился. Один раз мыл запчасти керосином, а в зубах папироса, керосин вспыхнул, и обожгло мне руки и лицо. С тем и в армию попал.

Однажды весной были на учениях, смотрю, мужики пашут на МТЗ, захотелось и мне попахать. Я свои упражнения сделал – и к ним. Дайте, говорю, мне попробовать. Сцепил все их плуги за свой Т-34 и попер. Танк идет, не чует плугов. Вот, думаю, почему же в колхозы не дают таких машин? Ну, поснимали бы стволы да башни – и трактор готов. Чем не помощь селу? Нет же, делают какие-то карлики и думают хлеба дождаться. Побросали танкисты учения, съехались к моей полосе, глазеют, одни радуются, другие удивляются. Земля за плугами мелко рассыпается, поверхность ровная. Но, как говорят, хорошего помаленьку. Черти – они всегда за плечами сидят. Если человеку немного радость, то они всегда ее испортят. Вот оно, начальство. Думал, меня похвалят, что я этим мужикам за три часа их дневные нормы выполнил. Нет, меня похвалили другим боком. Сперва на «губу» посадили, потом из части выгнали и чуть под трибунал не отдали, потом в стройбат перевели. Через некоторое время вызывают в штаб и направляют ординарцем к генералу.

Прихожу, а генерал с орденами, но рябой, как и я, со шрамами. Посмотрел он на меня, встал из-за стола, обошел вокруг меня, покачал головой и стал листать личное дело. Потом закрыл папку и опять на меня смотрит, думал, что со мной делать. Потом, видимо, решив взять, улыбнулся:

– Ну что за штабисты, неужели лучшего не нашли?

А я и говорю ему смело так: .

– Товарищ генерал, хороших к хорошим отправили, а меня к вам.

Вижу, разозлился генерал, да и отправил в карцер, которым служил его гараж. Дверь замкнул и ушел.

Сижу и упрекаю себя: и зачем это с первого раза брякнул такое? Стало смеркаться, к вечеру дело пошло. Слышу, замок загремел, дверь открылась, и входит… генеральша. Свет включила, рассматривает меня, как коня на базаре. Мне примерно ровесница, может, чуть постарше. Лицом ну будто дочь генерала, а мне сестра – белобрысая и конопатая. Но статью хороша. Если свет отключить, то и умереть можно возле нее. Поздоровались.

Я встаю и, потягиваясь, начинаю рассказывать анекдот.

Сидят в комнате мать и дочь, мать – на диване, дочь – на подоконнике, на улицу смотрит. Шла мимо телка и стала потягиваться, аж прогнулась и хвостом покрутила. А дочь и спрашивает мать: отчего это телочка потягивается, а мать говорит, что бычка, мол, хочет. Дочь спрыгнула с подоконника и, потягиваясь, спросила мать, а отчего это я потягиваюсь? А мать и говорит ей, что ты, мол, дочка растешь, период такой. А та в голос – телочке так бычка, а мне…

Промолчала генеральша, открыла дверцу «Волги» и говорит:

– Тут спи, а в бардачке еда.

Замкнула гараж и ушла. Улягся я, и стал радужные планы строить на будущее.

…В общем, служба у генерала мне понравилась, и особенно генеральша. Как зайдет, бывало, в гараж, так потягивается, смеется. Детей ей хотелось, а не получалось. То ли силу потратили на завоевание благополучия жизни, то ли Бог счастья не дал, то ли с молодости себя, чем сгубили. Ну, ладно, думаю, это дело поправимое.

Прошел срок службы, мне уезжать не хочется. Подаю рапорт и остаюсь на сверхсрочную. Чем не жизнь?

Ну, думаю, если ты, Ванька, красотой не взял, бери песней. Мы, сельские, все любим петь, хотя не так хорошо, но зато задушевно. Как только она к замку, запеваю песню деда Тимофея Петровича, ох, и хорошо ж ее пели всей семьей.

Вот через песню мы и подружились с генеральшей. Раз привезли генерала до мой сильно пьяного. Дело кончилось на тот раз скандалом, развелись они. Она на последнем месяце беременности осталась в генеральской квартире, а он перевелся в другую часть. После того, как генерал узнал, что жена родила сына, пришел к ней, попроведовал и пообещал ей со мной присылать алименты ежемесячно.

Шестнадцать лет я приносил генеральскому сыну деньги, а может, и моему, трудно отличить. Все бы закончилось благополучно, да генерал однажды. говорит:

– Скажи-ка ей, что я отослал последний раз деньги, и посмотри, какие у нее будут глаза.

Ждал генерал, что она впадет в панику: как дальше-то жить без его денег? А генеральша передала со мной фотографию сына. Прихожу, подаю фото и говорю:

– Генеральша деньги взяла, передала фото сына. И велела сказать, что шестнадцать лет вы платили алименты чужому ребенку, а еще просила посмотреть, какие у вас будут глаза.

Генерал смотрит то на меня, то на фото, да как ногами затопает:

– Прочь, разжаловать, марш отсюда…

Утром мне выдали все документы и проездные до дома. Все бы хорошо, да вот три года не дослужил до пенсии… Обидно.

…Стало смеркаться. Поднялся над горами полный диск луны. Мы распрощались, и мужики пошли по дороге. Было тихо-тихо. Андрей сделал проигрыш, и запели мужики, дружно подхватив:

Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя семья набежала.

Ах, куда ты, паренек? Ах, куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты!

Да, это уж точно – не ходил бы ты, Ванек, не ходил бы. Только разбередил себе душу, да от крестьянского труда отвык.

Простите, люди добрые

Мы с Сухачевым прибыли в райцентр утром. Это благодаря тому, что он встретил в городе знакомого шофера на ЗИЛе, и мы без проблем добрались до райцентра. Но автобус на Соловьиху уходил только после обеда, и у нас было время, которое не удалось скоротать даже посещением магазинов и «комков».

Потом я заметил, как люди по одному, а то и по двое-трое входили в здание суда. И мы вошли вслед за ними, как раз успев к началу открытого заседания суда. Из речи судьи следовало, что слушается дело Матрены Осиповны Колтаковой, подавшей исковое заявление на своего сына Василия Акимовича Колтакова, который отказался содержать мать на старости лет.

– Я ж его знаю, – шепнул Сухачев. – Мы с ним вместе в РТС работали.

Потом обе стороны рассказали о сути разбирательства, и начались вопросы.

Я посмотрел в зал: почти все женщины, а они были уже в основном немолодые, плакали, молча, вытирая слезы, кто концом платка, кто платочком носовым, а кто и просто пальцами. Некоторые всхлипывали, уткнув лицо в свои морщинистые ладони. Стоявшая рядом старушка проговорила тихим голосом:

– Хорошо жить, да доживать плохо.

Кто-то в зале ругнулся, судья постучала карандашом по графину, и опять стало тихо. Один из заседателей спросил:

– Бабушка, а вы, прежде чем в суд обратились, пытались прибегнуть к другой какой помощи?

Та ответила:

– Да ходила я к директору, потом в ихний профсоюз, была у сельского. Везде обещали помочь, и никакого толку. Правда, сыночек мой после директорского с ним разговора приходил ко мне в хатенку, принес тыщу, бросил на стол и молча ушел. А после этого вот уже два года, как и глаз не кажет. Привезли дрова добрые люди из райтопа, спасибо им, а вот попилить и поколоть некому. Да и деньжат маловато – ни на молоко, ни на хлеб. Просить у людей будто бы стыдно, вроде как попрошайничать сейчас не принято. Не видно побирушек сейчас по улицам, и мне неудобно ходить. К тому же, при живом-то сыне в дом престарелых родителей не берут. Одинокую б взяли.

Старушка замолчала, молчали и судьи и заседатели. Дело будто наткнулось на невидимую стену. Молчание нарушил прокурор:

– Василий Акимович, скажите свое последнее слово, что вы будете делать со своей матерью?

– А ничего делать не буду. Она меня зачинала и рожала – удовольствие имела. А я какое удовольствие буду иметь от ухода за нею?

Зал так и ахнул. Прежний голос вновь ругнулся, но уже громче и забористее. Его тут же вывели из зала, и вновь стало тихо. Только в коридоре слышались сердитые голоса:

– Бесстыжая харя. А еще начальник!

– Как родился, надо бы о стенку пришибить.

– Жизнь такая пошла, каждый сам, говорят, должен за себя стоять.

– Постои, коли, ноги не держат. Поколение такое пошло – не боится ни Бога, ни начальство. И пожаловаться некому. Свобода сейчас – куда хочу, туда и ворочу.

– Разболтался народ, ох, разболтался, не на работу стремится, а в воровство да в спекуляцию. И руководство высшее никаких мер не принимает.

– А что оно будет принимать против своих избирателей? Какой народ, такое и правительство он себе выбирает. На то и демократия. Эх, Васька, Васька, до чего ж ты дошел? Какое удовольствие он будет иметь?.. Совесть надо иметь. Шакал ты и есть шакал.

Суд вынес решение определить мать в дом престарелых, а с сына высчитывать по двадцать процентов из зарплаты ежемесячно. Люди еще долго толкались в коридоре здания, не расходились, осуждали Ваську-наглеца, сетуя на мягкость наших законов.

В два часа по полудни автобус забрал нас, и мы покатились по мягкой проселочной гравийной дороге. Сухачев позади меня о чем-то тихо разговаривал с соседом. Из отрывков его речи я уяснил, что он делится впечатлениями о суде. И чтобы лучше услышать мнение соседа, я полуобернулся и увидел знакомого деда Тихона. Он сокрушенно качал головой, тяжело вздыхал, но молчал и слушал, не перебивая. И лишь в конце проговорил:

– Эх, нравы, нравы. Одичали, измельчали люди.

Потом помолчал и как бы ненароком заговорил:

– Это было очень давно…

Зная Тихона Андриановича как хорошего рассказчика, кто-то попросил:

– Деда, как бы погромче? Тот послушно продолжил:

– Я еще от своего дедушки слышал: суровая тут жизнь была, беспощадные обычаи существовали. Если, к примеру, какой родитель к старости лет не мог себе на пропитание промышлять, становясь обузой в семье, его вывозили вон на ту гору, чтоб не смог вернуться, оставляли на замерзание или на растерзание волкам. Тогда их, волков, тут много рыскало, стаями, не всяк здоровый спасался при встрече, а уж насчет немощного старика и говорить нечего. Они, бывало, там так и сидели, ждали, когда привезут им очередную жертву. Жил тут у нас в то время один мужик – Прокопий. Семья, как и у всех, ребят с десяток и отец. Старик хоть и пожилой, но на ногах крепкий. Но запомнился он не силой своей, а мудростью. Людей лечил травами и скоту помощь оказывал, а все больше добрым словом помогал. Шли к нему люди за этим советом больше, чем к попу в молельный дом – церкви-то в то время и в помине не было. Но как ни крепился старик, а к зиме сильно занедужил. С неделю как с постели не встает, уж месяц как во двор не выходит. Уж соседи стали замечать, что старик болеет, упрекать стали Прокопия за то, что отца не отвозит за гору. Все так все. За нарушение могли и самого поколотить, а коль сильно постараются, могли и порешить да детей сиротами оставить. Вот и думай, что делать. Слухи поползли по селу, как поземка колючая и безостановочная.

Отец и сам уж напоминал сыну, что, мол, пора в степь перебираться, да сын все никак смелости не наберется. Жаль отца, да и только. Но закон есть закон, запряг сын лошадь в сани, усадил отца, повесил дробовик на плечо и поехал селом в степь. Приехали на место. Мороз, поземка шевелится, с косогора доносится волчий вой. Ждет отец, когда сын столкнет его с саней и оставит одного, а сын ждет и сам не знает чего. Дело к вечеру, мороз крепчает. Такой же крепости и задумка в голове Прокопия засела. И не может он от нее избавиться. Связала она его по рукам и ногам, не дает столкнуть отца в снег и уехать домой. Перебороло сердце рассудок, очистила душа голову от мыслей черных. Снял Прокопий тулуп с себя, накинул на плечи отцу, развернул коня и поехал обратно. Лошадь прядала ушами, порывалась домой, подгоняемая морозом и волчьим воем. Прокопий попутно заехал на свое поле, наложил соломы в сани в серединку, спрятал отца. С тем и приехал домой по темноте. Ввел отца в дом и спрятал его в подполе, а своим родным сказал, что отвез отца в поле – чтоб ненароком кто из своих не проболтался. Утром лезет в подпол за картошкой и там беседует с отцом, кормит его и лечит настоями разных трав.

Поправился к весне отец. Сын завалинку откопал, оконце вставил: светло стало в подполе. Отец стал заниматься починкой детской обуви. Наступила посевная, отсеялись благополучно и на удивление рано, наступившее потепление прогрело землю, и вышли дружные всходы зерновых. Но однажды ночью подул ветерок, ударил сильный мороз, и посевы погибли.

Паника охватила все село. Стали вновь пересевать, выгребая из амбаров зерно, которое оставляли на пропитание вплоть до нового урожая. Сеяли и не думали, чем же семью кормить все это время. А впереди предстояли заготовка леса, ремонт изгороди и загонов, сенокос и сама уборка – очень тяжелые работы, и без хлеба их не осилить. Но если не посеять, то и ждать будет нечего. Это вызывало тяжкий и тягучий страх за себя и за своих детей. «Ладно, как-нибудь проживем, – утешали себя люди, – авось выживем, мир не без добрых людей – помогут. Будем Бога просить, может, не оставит без внимания».

Каждый рассуждал по-своему, а Прокопий – к отцу. Так, мол, и так, морозом все посевы побило, что делать? Всю ночь просидели отец с сыном в подполе, ломали голову, что делать.

Отец предложил Прокопию семенной участок засеять зерном, что было в амбаре, а остальную площадь засеять соломой. «Нужно, – говорил отец, – раскрыть ригу и вывезти в поле всю солому, вместе с мякиной, так как после молотьбы цепами там много зерна осталось. Разбросай по полю ровным слоем, погоняй по соломе овец, потом в несколько рядов проборони. Успеешь за оставшиеся майские дни пересеять, – будешь с хлебом, в июнь уйдешь – не получишь ничего. А если и вырастет что-то осенью – не успеешь убрать, погода не даст. Сейчас иди, поднимай всю семью, пусть дети возят солому в поле, а вы с женой сейте семенной участок и бороните крест на крест, чтоб без перепашки. Ну, с богом, сынок!»

Несколько суток работала семья Прокопия в поле. Соседи все удивлялись, что это Прокопий делает. Некоторые поговаривали: «Уж не сошел ли Прокопий с ума от горя?» Но Прокопий был в своем уме и делал все, как велел отец. Как бы тяжело ни было, но отсеялись. После этого выпало несколько дождей, и установилась теплая погода. Прокопий ежедневно ездил в поле и ждал. Вскоре показались и всходы, сначала редкие, потом выровнялись и радовали глаз. Прокопий доложил отцу о своей удаче и занялся ремонтом пригонов. Через месяц, а кто и раньше, поехали люди искать хлеб на пропитание, повели со двора кто корову, кто коня, а другие одежду, особенно из женского наряда, и холсты.

Прокопнй же и его семья жили спокойно, а осенью, когда стали убирать хлеб, многие приходили к Прокопию на деляну и смотрели, что у него получилось. А получилось совсем неплохо, это признавали все. А когда убрали урожай и засыпали в амбары, состоялась сходка села. Где Прокопия попросили рассказать перед народом, как это он додумался до такого. Все его хвалили и ждали, что скажет.