Колдун

Я поведаю вам одну легенду, рассказанную мне одним дедом, который в свою очередь слышал в юности от другого деда, а вы уж сами решайте, верить вам или иронически улыбнуться.

Дедушка Семен смолоду водил дружбу с одногодком из Солдатова, а, возможно, и из другого села, кто теперь помнит? Только как поедет в лес за дровами или за строевым лесом, обязательно к дружку своему заедет. Это был среднего роста мужчина, худощавый, рыжеватый, с реденькой рыжей бороденкой, что росла пучками и принимала более или менее пристойный вид лишь, когда покрывала ровным слоем его скулы и подбородок (в этом случае он становился привлекательнее).

Говорил он неспешно, понятно и вразумительно. Если к нему приходил кто со своими мыслями, словами, идеями, уходил от него уже с его мыслями, словами и даже старался говорить на его манер. Звали его дедом Евсеем-кержаком. Зимой носил он баранью шапку, но клапанов никогда не опускал, на плечах имел полушубок, подпоясанный узорчатой самотканой опояской. В санях ездил стоя, имел сытых резвых лошадей, никогда их не понукал, ну просто не любил он ездить на таких, да и не водились у него такие. Семья у Евсея была большая, и кроме него е женой были в ней сын и пятеро дочерей.

Жил Евсей в крестовом доме, который по обычаю не обмазывали ни снаружи, ни изнутри, и не красили. Пол, потолок, и стены мыли горячей водой и терли голиком с дресвой. В таком доме угостят любого голодного, но посуду после него или выбросят или обработают пламенем на огне. Вот так, без врачей, самосохранялись и берегли здоровье и жизнь семьи.

Жили по нашим временам богато, а по тем средне. Ограда и огород были огорожены дощатым забором, во дворе было полно скота, хлеб растили и сено заготавливали сообща, но скотом занималась молодежь, а хозяин водил пчел – держал пасеку в триста колодок. Выпивал Евсей редко и в меру, не курил, не матерился, самое грубое выражение, которое он произносил, звучало так: «Ну, язви тебя совсем».

Зимой и осенью любил он ловить рыбу, ловил ее удачливо и мог из нее приготовить разнообразные закуски. Иногда свежемороженую рыбу продавал на сторону.

И в этот раз дед Евсей наловил и наморозил рыбы и, наполнив плетеный из ивовых прутьев короб, приехал в Соловьиху к своему другу, деду Семену. Тот его встретил радушно, угостил, как полагается, истопил баню, они помылись, повечеровали и собрались спать, а дед Семен и говорит:

– Ну что, Евсей, давай на ночь рыбу-то перенесем в сенцы, не ровен час, позарится, кто на рыбу, украдут. Всю, может, и не унесут, но ополовинить могут. Есть тут кому пошкодить. Евсей ему в ответ:

– Ложись, друг Семен, спать и ни о чем не тревожься, никто этой рыбы не возьмет.

Сказал и залез на полати, задремал. Семен подивился дружковой беспечности и не лег спать, а сел у окна и стал посматривать во двор.

Полная луна освещала скотные дворы, стоящую под навесом лошадь Евсея, мирно жующую сено. Скоро под окном промелькнули две тени, и Семен заметил двух мужиков с пустыми мешками на плечах. Сильный мороз загнал собак на сеновал, и потому они молчали, не лаяли. Воры обошли короб с рыбой, прислушались, осмотрелись. Было тихо. Один раскрыл мешок, а второй стал пригоршнями кидать в него рыбу. Семен тихонько прошел по избе, потрогал Евсея за ногу, прошептал:

– Евсей, слышь, что ли?

Евсей сонным голосом отозвался:

– Ну, слышу, что тебе?

Семен также тихо сообщил, будто боялся, что его услышат воры:

– Я же тебе говорил, что рыбу украдут, вон, пришли, сейчас унесут.

Евсей успокоил:

– Пусть набирают – не унесут. Какой ты, право, Семен, беспокойный, сам не спишь и мне не даешь. Ложись и ни о чем не волнуйся, – он перевернулся на другой бок, доски под ним скрипнули, и вскоре с полатей послышалось мерное ровное посапывание. А Семен все сидел у окна и смотрел на воров, которые ходили вокруг короба с рыбой и почему-то не уходили. Перед рассветом мороз усилился, и окно затянуло узорчатой пеленой. И, хотя через нее ничего нельзя было увидеть, дед Семен все сидел и сидел, переживал за случившееся. Очень ему, было стыдно за своих земляков, а с другой стороны жаль, конечно, поди-ка, протопай всю ночь на морозе в легкой одежонке: не сторожить же они собирались.

Проснувшись и увидев сидящего у окна Семена, Евсей подивился:

– А что так рано встал? Ехать куда собрался, что ли?

Семен, зевая, поддакнул:

– За сеном хотел съездить. Стог вчера начал, боюсь, как бы кто не увез. Шкодливые люди есть. Летом косить, да метать жарко, а зимой сено требуется скотине. Вот и воруют некоторые чужое сено, особенно начатые стога. А некоторые выпускают скот из пригонов, и блудит он по селу, лезет во дворы и сеновалы в поисках пропитания.

Евсей также спокойно ответил ему на это:

– Если кто и позарится на твое сено, то привезет его к тебе на двор сам, а блудливая скотина больше к тебе и к твоей усадьбе не придет. Ты сегодня со мной побудь, помоги рыбу распродать. А сейчас пойдем лошадей поить. Где у вас тут прорубь?

Одевшись, они вышли во двор. Не обращая внимания на воров, Евсей со своей лошадью пошел к реке. Семен выгнал своих лошадей, пошел следом. Он узнал воров, это были Лукашка со своим братом, и славились они тем, что крали товар кладками в Михайловке на ярмарке. Иногда их там ловили и били. Приедут они, бывало, домой после битья, отлежатся и опять за свое воровство.

«Не беда своровать, – подумал незлобиво Семен, – а беда попадать да ответ держать, а его рано или поздно держать придется перед людьми или перед Богом. И вдвойне страшнее, если перед колдуном предстанешь. Тут уж не убежишь и не спрячешься».

…Пригнав лошадей с реки, насыпали им овса, и Евсей с Семеном подошли, наконец, к ворам. Те перестали топтаться, но продолжали дрожать от мороза.

– Ну, голубчики, замерзли, видимо, сильно, язви вас совсем. Ночь-то зимняя длинная.

Те молчали, да и трудно было выговорить, когда зубы стучат и губы дрожат.

– Высыпайте рыбу в короб, – сказал дед Евсей, – она трудно достается. А ты, Семен, принеси-ка мне тарелочку.

Пока воры вываливали содержимое мешков, Семен принес тарелку, подал Евсею. Тот зачерпнул рыбы в коробе, опрокинул в мешок одному, потом зачерпнул еще раз и высыпал другому.

– Это вам за сторожбу, голубчики. Теперь идите с Богом домой да впредь этим делом не занимайтесь.

Те поклонились низко в пояс Евсею и как побитые скрылись за изгородью. Евсей снял с кола ведро, зачерпнул им рыбы.

– А это тебе, Семен, тоже за сторожбу. Я ж тебе говорил, что никто не унесет, а ты ночь не спал, мил друг, зря беспокоился. Спать бы надо…

Он засмеялся мягким смехом, и старики зашли в дом.

Как только взошло солнце, стали приходить соседи и дальние покупатели, и к полудню раскупили рыбу, ее даже не хватило. Евсей успокоил, пообещав на неделе вернуться с двумя подводами, и люди разошлись. А когда хозяйка пригласила деда и Евсея к столу, к ограде подъехали несколько подвод с сеном. Старуха первой заметила их:

– Семен, смотри, кто-то с сеном остановился у ворот, выдь, спроси, что нужно.

Евсей повернулся к окну, проговорил, пряча усмешку в бороде:

– Это ваше сено, хозяюшка, приехало домой. Иди, Семен, принимай.

Семен вышел, поздоровался, отворил ворота, мужики въехали, стали скидывать сено с саней и, закончив работу, остановились, поглядывая, то друг на друга, то на хозяина. Тут Евсей вышел на крыльцо:

– Эх, язви вас совсем-то, заритесь на чужое. Летом бы самим надо косить, а они зимой на готовое сено позарились. Ну, поезжайте с Богом, да впредь не надо этим заниматься. А ну, как припозднитесь, да хозяин не заметит вас, будете стоять всю ночь у ворот. До греха недалеко, обморозиться можете.

Мужики поклонились и выехали со двора. Семенова старуха стояла на крылечке и не понимала, что происходит.

Утром рано, когда еще все спали, дед Евсей, распрощавшись с Семеном, направил своего Белоножку вдоль села, поехал домой. Вскоре стоящая на санях фигура колдуна стала постепенно скрываться в утреннем морозном воздухе, лишь слышался скрип полозьев.

– Храни тебя господь, добрый человек, – сказал Семен и вернулся в дом, к старухе, которая стояла на коленях перед образами и откладывала сорок поклонов, повторяя изредка в своей молитве:

– Храни, Бог, раба твоего Евсея. Дай Бог ему здоровья и счастья на этом свете.

В окнах забрезжил морозный рассвет. Начинался зимний трудовой крестьянский день. Семену предстояло заняться хозяйственными делами, и он, работая, то и дело всматривался вдаль, и перед взором его выплывал из голубизны образ рыжебородого Евсея – доброго бескорыстного колдуна.

Бригадир

Лето было жарким и сухим. Полуденный зной изматывал людей, занятых на заготовке сена, выбивал из сил, обжигал руки механизаторов. Металлические части тракторов и сельхозмашин были настолько горячими, что голыми руками нельзя было взяться. Скошенная трава быстро сохла и при сгребании ломалась и большею частью превращалась в труху. Подборщики вместе с сеном захватывали комья сухой земли и, превратив ее в пыль, смешивали с сеном, а когда ее поднимали вилами вручную или стогометателем, из нее сыпалась пыль, которая, оседая на потных людей, изменяла их облик до неузнаваемости. Механизаторы, показывая пальцем, друг на друга, шутили, называя себя неграми.

…Бригадир Яков Иванович плохо спал эту ночь, встал вместе с женой и вышел на крыльцо. Жена пошла доить коров, а он долго смотрел на восход. Закурив, задумался над тем, кем бы подменить метчиков и стогарей на сегодняшнее воскресенье, надо бы дать выходной, и жаль срывать сенометку. Ладно, решил он, пойду по «молодым» пенсионерам. Заберу учетчика, помощника, сам встану на стог. А ребята пусть отдохнут; обещал вчера. Эх, чуть не забыл, в восемь утра председатель велел прийти на совещание, Он вернулся в сени, открыл холодильник, достал трехлитровую банку с окрошкой – квас был кислый и холодный, аж ломило зубы. Он сделал несколько передышек. Погладил живот, потом достал литровую банку с холодными свежими сливками, выпил и их, отрезал кусок копченого окорока, стал жевать. Под ложечкой перестало сосать. «Ну, вот и заморил червячка», – довольно произнес Яков и, закурив новую папироску, пошел по дворам. А когда утренняя заря осветила нежным розовым светом вершину горы «Галчихи», он уже сколотил полную замену сенокосному звену.

Возле полевого стана стояла телега со свежескошенной травой и привязанный под седлом его конь. Это был гнедой с черным хвостом и черной длинной гривой высокий жеребец. «Это конюха дяди Вани работа», – подумал Яков. Подошел к жеребцу, погладил по шее, подтянул подпругу седла, взнуздал и спокойно уселся. Огромный жеребец запереступал ногами, удивленно скосил одним глазом на седока, на его стодвадцатикилограммовое тело и, попросив повод подергиванием удил, пошел плавной рысью по дороге. Бригадир съездил к шоферу, отдал ему список нового звена, наказав, что надо делать, и шагом поехал в контору на планерку к председателю.

Планерка закончилась к девяти утра, бригадиры и спецы вышли хмурые, озабоченные; Яков Иванович испытывал смешанное чувство: хорошо то, что председатель приказал метать сено не только в колхоз, но и пенсионерам и, особенно, инвалидам. А дело в том, что когда он собирал утром звено, то пообещал от сметанного сена половину отдать им. Он обещал и боялся – а вдруг в правлении запретят такой жест. А тут, поди ж ты, как совпало. Это хорошо! Его идея принимала законность, и это радовало, а душа теплела. Но его и поругали за то, что не приступала бригада к очистке ферм от навоза и ремонту загонов. Досада мешала думать. «Нервы начали сдавать», – подумал Яков, закурил, но спокойствие не приходило. Он сел в седло и собрался ехать в бригаду.

Накладная металлическая полоса дверного запора с грохотом ударилась о стену дежурного магазина, и продавец Зоя вошла внутрь. Вслед за ней зашел инвалид, одноногий Тихон. Навстречу скорым шагом шла Акулина, вертела головой во все стороны, следом за ней бежали трое пацанов лет семи и девчонка и громко кричали: «У Акульки три пикульки, таракан бежит везде. Он бежит, бежит везде, по несжатой полосе…» Акулина нагнулась, подняла хворостину, цыкнула на детей, замахала веткой, отгоняя их от себя, и, увидев открывшийся магазин, юркнула в дверь, пацаны прошли дальше.

Яков вошел в магазин, когда Тихон допивал бутылку белой водки через горлышко. Яков попросил налить стакан, ему налили, он выпил, постоял немного. Нервы не успокаивались, он купил бутылку и на манер Тихона, не глотая, вылил водку в рот. Тихон одобрительно крякнул и присел на табурет, о чем-то разговаривая заплетающимся языком. Акулина смотрела расширенными глазами, затаив дыхание, на бригадира. Яков вышел, сел на коня и уехал. Остановился возле дома, зашел в сени, окна были завешаны темными шторами, и кругом стоял полумрак. Яков осмотрелся, приметил на лавке эмалированную чашку, наполненную до верху, он поднял ее руками и стал пить простоквашу с хлебными крошками и толченой картошкой, два раза передохнул, потом допил остатки, шумно выдохнул, закурил, вышел на крыльцо и пошел к коню. В воротах встретилась жена с ведрами воды, окликнула: «Яша, ты бы поел, а то опять до ночи». Тот, вставляя ногу в стремя, ответил: «Я уж поел, там окрошка в чашке была. Ладно, поехал я на покос». Клавдия занесла ведра, осмотрелась, удивленно произнесла: «Ох, Яша, да ты же поросячью еду поел. Ну да ладно, дай Бог здоровья».

А Яков через час был у метчиков. Потные и грязные от пыли старики ворчали. Яков, отпустив коня пастись, залез на стог и стал укладывать сено. Мужики оживились. Через час Яков покрылся пылью по пояс, и ручьи пота разукрасили его лицо, спину и грудь до неузнаваемости.

…Акулина постояла возле прилавка, поделилась ночными новостями села, посплетничала и пошла в контору. В приемной было человек пять-шесть: она встряла в разговор и поведала последнюю новость о пьяном бригадире, потом отрепетированная вошла в кабинет председателя и закатила истерику: «Рабочие пекутся на покосе, а бригадир пьянствует, валяется под забором, а конь бегает по селу. Это куда же вы глядите? Ни стыда у вас нет и ни совести».

Трофимыч работал председателем первый год и только еще изучал и узнавал и местное начальство, и крестьян. Нервы были взвинчены до предела с раннего утра, а сейчас время подходило к обеду, Трофимыч собрался пообедать, но Акулина. перебила аппетит, он стиснул зубы, ударил кулаком по столу, коробка с карандашами слетела на пол. Он быстро вышел из кабинета и, усаживаясь в «уазик», проговорил шоферу: «В бригаду Якова».

Василий, чувствуя неладное, торопливо выехал из ограды. Возле дома бригадира Василий остановился, посигналил, у выглянувшей Клавы спросил: «Где Яков?». Та ответила: «Сказал, что поедет на покос, стариков сегодня собрал». Она что-то еще хотела сказать, но Василий тронулся, и они поехали на покос. Трофимыч не разговаривал. В уме вертелись всякие грубые слова и проклятия в адрес бригадира, как так можно пьянствовать в такую горячую сенокосную пору. Он придумывал всякие наказания, отменяя одно и придумывая другое, более суровое.

Ну, вот и метчики. Четверо неспешно подавали сено на стог, а один принимал, укладывал по краям, забивая середку, утаптывая ногами. В голове председателя мелькнуло: хорошо, что мужики мечут. Ну а все же где бригадир-то?