Знахарка

…Наркоз после третьей операции, которую провели после двух неудачных, отходил долго, медленно и тягуче-болезненно. Боль выбивала из сознания, и я проваливался в темноту. В какой-то момент показалось, что меня кто-то окликнул. Я вскинул голову к изголовью койки и увидел то ли девушку, то ли тощую старушку, накрытую огромной черной шалью. Определить, кто это был, я не смог. «Смерть пришла за мной», – мелькнуло в голове. От этой мысли по всему телу прополз леденящий озноб. Я только и заметил, что пристальный, прикованный к моему лицу взгляд. Потом опять темнота и тишина. Я боялся пробуждения и ощущения окружающего мира

В реанимационное отделение никого не впускали. Когда отпускала боль, я изучал трещины и неровности стен, потолка: фигурная трещина изображала голову волосатого, с длинной бородой старца, а вот эта похожа на дерево, а в этой трещине, что прямо над моими, глазами, живет паучок. Иногда он спускается на паутинке близко к моим глазам, и мы подолгу рассматриваем, друг друга, а потом он, умаявшись висеть, вскарабкивался к потолку и скрывался в своем жилище-трещине.

Однажды кто-то постучал в окно. Огромная лохматая шапка искала незамерзшую щелку в окне. Наконец в уголке глазка показалась шапка из волчьего меха и улыбающийся Петр. Он подавал мне знаки головой и руками. Потом мне передали записку: «Привет, писарчук, не надоедай врачам, «ехай» домой» – ниже его подпись-закорючка.

Выписался я через несколько недель, а с Петром встретился уже в июле. Он заехал ко мне домой навеселе. Я только что научился ходить без костыля. Мы долго с ним сидели, беседовали о болячках и других, не менее важных проблемах. Перед уходом он спросил: «Ты в бога веришь?» «Нет пока, а что?» – спросил я его в свою очередь. «Давай я тебя свожу к знахарке Анисе Давыдьевне, она поставит тебя на ноги, уж больно вид у тебя постный»…

После дел на конюшне Петр заехал за мной утром следующего дня, и мы поехали.

Возле избушки знахарки он меня высадил, а сам уехал, сказав: «Жди, вернусь, когда нужно будет».

Я зашел в хатенку знахарки. Это была высокая, сухощавая старуха, с седыми волосами, собранными узлом на затылке. Глубокие морщины разбегались лучиками от глаз по всему лицу. Карие глаза смотрели приветливо и пристально.

«Вижу, что не верующий ты. Да и мне не веришь, а приехал больше из любопытства. Тебя Петр привез?» «Да», – ответил я. Она продолжила: «Он уже дважды спрашивал, можно ли тебя привезти. И что ж ты хочешь?» Я пожал плечами и промолчал. В это время в дверь постучали, и вошел Кирилл Росляков, для которого «избёнка» знахарки была явно тесновата. «Давыдьевна, расколдуй», – проговорил он дрогнувшим голосом. Знахарка встала, подошла к нему и, усадив на табуретку, проговорила: «Успокойся Христа ради, божий человек, и какая может печаль тебя настигнуть? Кто мог обидеть такого детинушку? Рассказывай все по порядку, все, что было с самого утра». Тот послушно стал вспоминать: «Утром вышли косить траву: я, Степка Косушкин, Василий Неначатый, Антошка-лекарь и Колька Ванин к Святому ключу. Травища выше пояса, вся в цвету, дух радуется. Ночью дождик прошел, трава мягкая, коса идет, и травы не чует. Ну, я возьми и поспорь с Василием и со Степкой, что к вечеру выкошу целый гектар, а им вчетвером гектар не осилить. Те согласились, что им не осилить гектар, ну и мне не верят. «Брешешь», говорят, тебе и трети не скосить. Давай спорить по бутылке. Я согласился, и мы приступили.

Пока солнце-то не взошло, они еще тянулись за мной, а потом стали то по одному, то вместе отдыхать – перекуривают, шушукаются. Позже решили позавтракать у Святого. Я взял с собой косу и спустился к мужикам. Стали есть, Степашка достает ломоть копченого сала и предлагает сальцем угоститься. Я, конечно, согласился. Ну а сало пришлось моей косой разрезать

Потом Васька анекдот рассказал. Мы посмеялись, перекурили. Антошка и говорит тут, что на Святой ключ нельзя с холодным оружием приходить, а так как косами раньше воевали, то она является оружием. Святой дух может заколдовать косу, и она не станет работать. Мужики еще посмеялись над ним, и мы пошли к своим делянам. Я сделал двадцать рядков, а они только по двенадцать. Ну, думаю, спесь я с вас посбиваю. Только размахнулся – вжик, а коса поверх травы, я еще раз взмахнул, а она опять поверху прошла. И поточил ее, и отбил – все напрасно. Решил к тебе идти. Расколдуй, Давыдьевна»…

Через час знахарка вернулась: «Иди, Кирюша, все в порядке. На будущее – не доверяйся сильно людям. Особенно не доверяй ружье и жену. Ружье раз в год само стреляет, а с женой мужику рога наставляют. Доверить можно только печь и мерина – печь никто не уведет, а мерина никто не изнасилует. Ну, торопись. Счастливо тебе, детинушка бесхитростная»…

Кирилл ушел, а знахарка рассказала, что она кипятила в воде косу на огне, чтоб сальный след вывести, землей почистила да с содой промыла. Вот и колдовство все.

Не успел я продолжить свой рассказ, как в дом поспешно вошла Соснова Анна: «Давыдьевна, помоги Христа ради. На днях я получила зарплату всей семьи, кое-что купила, остальную наличность принесла домой. И вот пропали все деньги. Мужики мои ругаются, дело дракой пахнет, а сегодня даже на работу не пошли, сидят дома, друг друга обвиняют, бранятся». «Ну ладно, пошли», – сказала знахарка, махнула на меня рукой – сиди, мол, и жди, сняла с вешалки шубу и вышла вслед за Анной.

«Ну что, нашла деньги?» спросил я, когда Давыдьевна вернулась. Та, улыбаясь, поведала: «Прихожу, вижу, сидят мужики надутые, врагами друг на друга смотрят. Ну, думаю, помнут бока – на пользу им, да жаль посуду, мебель. Хожу между ними, как меж разъяренными быками, а что, думаю, как схватятся, тогда и мне перепадет горячего, никакая молитва не поможет. Ну, Бог пронес. Усадила я их всех за стол и говорю: повторяйте за мной и отвечайте, что спрашивать стану. Сидят насупленные, ждут. Вижу, злость стала сходить понемногу, ну, думаю, пора. Постелила шубу на стол и говорю: все, кто за столом, беритесь за шерсть шубы, хоть нехотя, но взялись все. Я обошла всех, погладила, по головам, успокаиваю, потом скороговоркой и громко спрашиваю: все ли за шубу взялись. Они отвечают, что все. А я свое: а тот, кто деньги пропил, тоже взялся? Один отвечает: «Взялся!» А я шубу в охапку и, дай Бог, ноги унести до дома, а то начнут учить братца да ненароком достанется и ворожейке. «А теперь пора за стол», – проговорила знахарка.

Вскоре вошла ее соседка Пантелеевна. Знахарка встретила соседку дружелюбно. Та, присаживаясь к столу, проговорила: «Я тут тебе подарочек принесла в благодарность». И она стала доставать из сумки кое-что из еды, а после выставила четок водки. Знахарка воскликнула: «Ну, это-то совсем, кстати, сами выпьем и гостя попотчуем».

Когда Пантелеевна ушла, я спросил: «Это что, тоже за колдовство?» Она ответила: «Нет, за наговоренную воду». И стала неспешно, растягивая слова, рассказывать: «Дело было на той неделе. Приходит Пантелеевна ко мне с жалобой. Так, мол, и так, выдала дочь замуж полгода тому назад, а уж прибежала до матери и в рев: не буду там больше жить. Мать так и сяк уговаривает, да только все напрасно. А в семье той еще две сношенницы и все вместе: где тут в это перестроечное время хату добьешься, это вперед свободнее было, а теперь сам стройся, а коль умишка маловато или жила тонка, так сиди и не рыпайся, довольствуйся тем, что от родителей осталось. Ну, билась, билась мать с дочкой, а та все свое. Отправила я мать, чтоб не мешала да не перебивала. Осталась наедине. Прошу, чтоб все рассказала. Та в слезах, а говорит с гонором. Свекруха, дескать, змея подколодная. Утром встает, еще черти на кулачки не бьются, будит сынов и старших сношенниц и меня тоже, как будто не знает, что на нашем закутку бабы спят до полудня, мужики сами завтракают и уходят на работу. А бабы огород ли полоть, хату ли побелит, ждут, когда мужики с работы придут. А тут еще свекор расписание составил. И велел по неделе делать разные дела. Неделю корову доить, телят поить, курам давать. Другую неделю завтрак, обед и ужин готовить, пол подметать. Третью неделю стряпаться у печи со свекрухой, стираться и баню топить, посуду мыть за всеми, а на кой черт это сдалось. Вот и начала молодая сноха забастовки устраивать, права свои отстаивать, решила в дом к матери вернуться.

Слушаю ее, а себе думаю, не тебя замучили, а от тебя замучились. А ей говорю, что вот мол, свет-голубушка, возьми кувшин и до зари сходи на Святой ключ и принеси воды мне. Да смотри, чтоб никто не видел. Ну, как бы там ни было, пришла она вовремя, мать ли ходила, сама ли принесла – не знаю. А как пришла, поставила перед образами и велела повторять слова молитвы и отстукивать сорок поклонов. Вижу, рожу корчит, «уросит», чуть не ревет, а повторяет. Когда закончили, я и говорю ей: «Ночуй сегодня у матери, а завтра чуть свет к мужу бегом. А как зайдешь в дом, набирай в рот святой воды и весь день не глотай и не выплевывай, держи во рту. Проглотишь тогда, как только к мужику под одеяло влезешь. И так всю неделю. Эта вода от злой напасти. В субботу после бани прибежишь ко мне, скажешь, что и как.

Была в субботу Федосья, говорит, что никто не ругается, но все молчат. Я ей велела еще полечиться наговорной водой неделю и вновь прийти в субботу ко мне.

Пришла и в этот раз. Еще с порога начала меня всячески благодарить: «Свекруха кроме как милая доченька никак больше и не зовет, свекор зовет только по отчеству, на людях не нахвалится мной, сношенницы по-городскому зовут Фаей, хоть я Федосья. Вот спасибо-то, помогла наговорная водичка. Ну, побежала я, а то муж в баню ждет, не стал один ходить, не могу, говорит, налюбоваться тобой»…

К ограде подъехал Петр, я стал прощаться. Знахарка вышла проводить, и, взяв за локоть, сказала: «Тебе, конечно, наговорная водичка не поможет». Я молчал. Она заговорила потише: «Ты заметил, какие у нас бабы справные. Руки, как большие рыбины, от щек хоть прикуривай, на грудях как два футбольных мяча торчат, ноги словно точеные. Загляденье, да и только. А интеллигенция заскорлупела, как Петруха сказывал – постная. А почему наши красивы собой? А потому, что утром рано встают и свежим воздухом питаются, не порченым. Вот красота-то к ним утром и приходит». Я согласно кивал головой, но молчал, ждал, что ж она мне все-таки посоветует. И уже подойдя к Петрухиной телеге, знахарка сказала: «Там, в центре села, есть Хабаровская скала, на вершине ее крест висит, с дороги виден. Так вот, там, на вершине, с пяти до полшестого утра собирается сизенькое облачко. Это кислородное облачко. Ты походи как-нибудь с месяц туда, подыши этим облачком, потом встретимся и поговорим. Если тебе поможет, других буду посылать. Да ты не улыбайся, походи, походи…» Я поблагодарил и залез к Петру в телегу. Петр ответил за меня: «Походит, обязательно походит, как же иначе. Слушать надо Давыдьевну, на то она и знахарка», – и, развернув коня, мы уехали домой с тёплой душой и надеждой.