Хищники

Планерка закончилась трудно, со скандалом. Частые затяжные дожди благоприятно отразились на сенокосных угодьях, костер и эспарцет набирали цвет и при слабом ветерке широкими волнами переливались и блестели на солнце изумрудным, темно-зеленым цветом: пешком пройти было трудно, трава стояла по пояс. Все понимали, что в этом году остаться без сена на зиму, мягко, говоря, стыд и позор на всю Европу. Так повторяли все выступающие – и бригадиры, и агроном, и члены правления, и приглашенные, этим начал и кончил председатель Трофимыч, молчал только инженер.

А что он мог сказать на ярые нападки бригадиров, которые рвали его со всех сторон, как только могли, и, как говорится, только клочья летели. Старую технику заменить нечем, а ремонтировать не было запчастей, на демократов надежды никакой, они отвечают на все запросы одинаково, что, мол, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Ни пожаловаться, ни обратиться стало не к кому. Трофимыч нервничал и не знал, что посоветовать. Потом сказал:

– Вот что, товарищи механики, знайте, что волка ноги кормят, бегайте, ищите, меняйтесь, через три дня косить начнем…

Люди расходились злые, недовольные.

– Ну, что делать будем, старый комиссар? – обратился ко мне Трофимыч, когда мы остались с ним одни. Я знал, что у него ответ и на это был найден, а спрашивал он только затем, чтобы сверить свои мысли с моими.

– Надо бы разрядиться, заодно и сенокосные массивы посмотреть своими глазами и определить, что пустить на сено, что на выпаса отдать, что на витаминку, что частникам… На машине не проехать, придется лошадей подседлать.

Трофимыч хитро посмотрел на меня и только сказал:

– Седлай.

Через полчаса мы были на сенокосных полях. Увидели щедрые сеяные травы, костер выкинул метелку, а эспарцет набирал цвет. Трофимович доставал часто блокнот и делал пометки.

…К полудню мы достигли дальней границы наших полей и решили сделать привал. Лошади вспотели до самых ушей и часто всхрапывали – это перед дождем. Мы спустились к роднику, расседлали и спутали лошадей, примяли траву у родника и стали обедать.

Я вспомнил свое детство: вот тут стояли наши шалаши, в которых мы ночевали, живя все лето на сенозаготовке: вверху стояла совхозная сушилка, куда мы бегали досыта поесть жареной пшеницы и погреть свои босые и мокрые от росы ноги. Из-за этой вершины вылетел коричневый беркут и, изредка взмахивая крыльями, плавно парил над лощиной.

Трофимыч курил, а я наблюдал за беркутом, который сделал уже четвертый круг над нами. Потом беркут остановился совсем, и непонятно, как он мог держаться в воздухе на одном месте, не взмахивая крыльями. Его голова была опущена вниз, он высматривал добычу, оперение крыльев и хвоста изредка нервно вздрагивало, когти то сжимались, то разжимались. Вдруг в какое-то мгновение он резко, камнем полетел вниз, а перед самой травой распустил крылья. Я не мог понять, что происходило в траве. Но в какое-то мгновенье беркут стал тяжело подниматься, часто взмахивая своими крыльями, а в его мощных когтях трепыхался зайчонок. Поднявшись метров на пятьдесят, беркут несколько раз клюнул свою добычу. Заяц затих, а беркут стал опускаться на соседнюю скалу. Тишину нарушило тошнотворное смертельное верещание, оно полоснуло ножом по сердцу, эхом отозвалось в глухих логах. Я наклонился к родничку, набрал пригоршню холодной воды, сполоснул лицо и грудь, попил. Ну почему именно зайчонка-то надо было ловить, а почему не волчонка, не лисенка, не хорька. Вслух проговорил:

– Ну, чем он виноват перед тобою?

Трофимыч, видимо, тоже видел эту сцену и проговорил:

– У сильного всегда бессильный виноват. У хищников и обычаи хищные, – добавил он. Потом я заметил, как показалось стадо телят, следом ехал скотник. Вдруг один теленок задрал хвост и кинулся в заросли. И сколько скотник ни бегал за ним, и сколько ни травил его собаками, так и не мог завернуть забияку. Умаявшись вскоре сам и умаяв коня, собак, скотник вернулся к основному стаду. Когда подсохли лошади и седла, мы продолжили свои путь. По пути стояла пасека, и мы завернули туда. Залаяли собаки пасечника, и послушался голос деда Федора откуда-то с высоты:

– Не подъезжайте близко, оставьте лошадей у тополя.

Он крикнул на собак, и они успокоились. Мы подошли ближе и заметили, что пасечник, грузный, седой старик, высокого роста в белом халате и в сетке на лице, сгребал рой пчел высоко на дереве, и не понять было как это в таком возрасте и при такой солидности работать на самой вершине дерева. Вскоре он спустился на землю с роевней в руке, поздоровался с нами и занес роевню в омшаник до вечера.

– Ну как дела? – спросил Трофимыч. Тот ответил:

– Да что дела, июнь месяц, на пасеке роение. Вот только не знаю, что делать. То ли усиливать эти семьи, то ли размножать, пасеку увеличивать. Старость не радость, с этой трудно справляться. Хозяйство вести – не мошной трясти, работать надо, а пень колотить, абы день проводить – совесть не позволяет. Хотел к вам ехать, чтобы ученика дали…

Они отошли к избушке и сели на крыльцо. Я примостился под кустом калины и стал наблюдать за пчелами. Одни прилетали, другие вылетали и исчезали в воздухе. Вдруг на прилетную доску село огромное светло-коричневое насекомое, покрутилось и, схватив одну пчелу, улетело прочь. Через некоторое время оно появилось вновь и опять унесло очередную пчелу. Я подошел к пасечнику и спросил: кто это? Тот ответил, что это пчелиный волк, и охотится он только на пчел и кормит своих детей только пчелиными головами. Хищная тварь, много вреда приносит. Пчела хоть и кусается больно, но имеет много врагов и вредителей, многие ее побеждают, мед воруют. Богатые много врагов имеют, а с бедного взятки гладки. У бедного потому и друзей много, столько, сколько у богатого врагов.

Поблагодарив за свежий мед, мы отправились дальше. Солнце свернуло с зенита, но жара не спадала. Спустившись к пруду, мы решили искупаться. Но это удовольствие нам обошлось боком – лошади наши ушли, и мы остались пешими. Поднявшись к дороге, увидели своих лошадей на гриве через два лога. Решили их ловить. Трофимыч пошел низом, а я гривами. Когда подходил к черемуховому кусту, стоящему на косогоре, услышал телячий рев.

С крутой вершины бежал пестрый теленок, которого не мог завернуть в обеденный перерыв скотник. За ним бежал волк и не позволял ему свернуть в сторону.

Я опрометью кинулся к кусту и, взобравшись на ствол, стал наблюдать, что будет. Теленок бежал к моему кусту, надеясь также найти здесь спасение. Я проследил глазами путь до куста и заметил второго волка, лежащего на спине и ударявшего хвостом-палкой по траве.

Теленок бежал большими прыжками. Бежавший за ним волк, гнал его строго на лежащего волка, это я сейчас только догадался. И как только теленок поравнялся с лежащим волком, тот, приподнявшись от земли, вцепился ему в глотку. Подбежавший первый, полоснул клыком по животу. Вскоре от телка остались лишь разбросанные куски тушки. С разных сторон стали слетаться сороки и с опаской растаскивать остатки. Насытившись и облизавшись, волки неспешно пошли под гору к ручью. Минут через пятнадцать я, оглядываясь во все стороны, убежал от куста в противоположную сторону. Догнав Трофимыча, рассказал ему о трагическом телячьем случае. Лошадей мы поймали и пошли пешком до дороги. Вдруг нас стала нагонять подвода. Это был Петр, он ездил за свежей травой для жеребца, стоявшего в конюшне. Он посадил нас к себе в телегу, и мы покатили под уклон, сидя на мягкой скошенной траве. Сбоку дороги стояла отара овец, и рядом с ней верхом на лошади сидел чабан. Петр крикнул:

– Лекарь, здорово были!

Тот приподнял руку и кивнул головой. Когда мы отъехали, я спросил Петра:

– Почему вы Антона Антоновича лекарем прозываете?

Петр стал закуривать, собираясь с мыслями, потом заговорил.

– Третьего года мы с ним работали зиму на телятнике, летом же он работал на кормоцехе, а я разнорабочим. И вот перед уходом телят на летние выпаса, мы вымыли транспортеры и решили обмыть это дело, и прямо тут же в телятнике расположились. А как только принялись за вторую, нас захватил на месте преступлений сельский.

И вот утром следующего дня меня вызывают в Совет, и пред стал качать права, вот так, мол, и так, тебе полагается штраф. Я ему возражать не стал, только спросил, а почему же меня одного вызывали, мы ж вдвоем пили, или тот на кормоцехе работает?

Вот таким дипломатическим путем отделался я от штрафа за пьянку на рабочем месте. Зная грехи начальства, можно избежать ответа за свои, – подытожил Петр.

На крутом спуске он слез с телеги и, взяв лошадь под уздцы, свел на пологий склон. Потом, запрыгнув к нам на траву, продолжал:

– К вечеру вызвал голова и Антона, но про пьянку и про штраф не вел с ним речи, а попросил помочь ему. Дело в том, что у головы оглохла жена на оба уха, а Антон долгое время после войны работал на старых рудниках на заготовке леса для колхоза. Антон был общительный, до баб охочий. Он знал там всех местных жителей, которые, ввиду заброшенности тех мест, не имели ни врачей, ни больниц, а потому занимались самолечением. Знали и заготавливали лечебные травы, а для пущей важности и внушения крестились, плевали через левое плечо и совершали много разных культовых обрядов над этими травами и настоями. Антон, конечно, знал и таких, а поэтому с удовольствием согласился свозить жену головы Серафиму Соломоновну к рудницким знахарям.

Наутро Антон, чуть свет выехал из села на сельском рысаке, взяв предварительно с головы авансом бутылку водки и бутылку самогонки с закуской, ведь ехали не менее как на неделю.

У первого же родника Антон остановил лошадь и сделал привал, выпил бутылку водки, плотно закусил и стал заигрывать с Соломоновной, но та «прынц» держала, на то она и головы жена. Хотя она и не слышала, что говорил Антон, но всяк поймет, коль до любви дойдет. Приметил в пути Антон, что Серафима крутится на ходку, до ветра бы надо, а сказать стесняется, остановки ждет.

Остановился Антон на берегу Ануя, где густо рос бурьян. Солнце над головой стоит, жарит – спасу нет, вспотели и конь, и Антон, и Серафима. Серафима и спрашивает Антона, куда бы до ветра сходить, а тот самогону выпил и кричит ей во всю глотку, вот, мол, конопля растет, иди туда, а я пока искупаюсь. И с разбегу, не раздевшись, «плюхнулся» в реку.

И вдруг над Ануем раздался оглушительный, душераздирающий визг. Антон, стоя по грудь в воде, повернул голову к берегу и увидел как Серафима с поднятым подолом и вытаращенными глазами выбежала из зарослей и завертелась вокруг телеги.

Антон смотрел на оголенное тело Серафимы, покрытое огромными белыми волдырями. Он сначала испугался, а потом, поняв в чем дело, загоготал. Выйдя из воды, он поволок Серафиму за руку в воду. Оказавшись в воде, Серафима затихла и только всхлипывала, не поднимая глаз от воды. Антон упал на песок и хохотал до икоты, а когда немного успокоился, достал бутылку и допил самогон, приговаривая, вот «глухая тетеря», будешь знать, какая такая конопля в горах есть. И тут Антон удивился, что Серафима его слышит. Еще тише он пояснил, что это и есть наркотическая конопля. А Серафима и говорит, что у меня, мол, слух появился от наркотиков. Антон захохотал пуще прежнего, и все кивал головой, что так, мол, и есть, конопля помогла. И невдомек ей было, что это растет сибирская жгучая крапива, с виду так похожая на коноплю, и что от внезапного и сильного крика с Серафимой просто чудо произошло – появился слух.

…За полночь они вернулись домой, Антон так мне и не сказал, почему они так долго добирались до дома.

Вот с тех пор и зовут Антона лекарем.

Встретили и деда Василия Гавриловича. Неотлучно от него бежал кобель Смелый. Много раз выручал он деда и от зверей, и от злых людей.

– Что это вы нарвали, Василий Гаврилович? – спросил его Трофимыч.

– Да вот лекарственная травка, жалуются иногда ослабевшие мужички, так я им и помогаю, благодарят потом. Не всяк до врача пойдет. Да сейчас, говорят, надо еще и деньги платить, а это дело щекотливое, божеское, на вере и совести все стоит.

Дорога шла пологим склоном, и Петр, прикурив, уткнулся в газету. Мы молчали…

– Во, дед, ты у Антипкиных на гулянке спрашивал, куда гуманитарные деньги исчезают. Так вот что пишет американец Стивен: один чиновник из российского министерства не знал, куда деть американские доллары, которые Запад дал России в кредит. И дальше пишет, что из-за таких любителей поживиться за чужой счет в экономику России не попадет ни цента иностранной помощи… «Мне жалко русских, и непонятно, где их гордость», – заканчивает Стивен. Вот так, дедуля…

На душе стало тоскливо, от безысходности и безнадежности щемило сердце. Потом мы долго молчали. Вдруг Петр неожиданно спросил:

– А что, дедуля, ты как знахарь ответь мне, к чему это голова в затылке свербит?

Дед ответил:

– Знать основная твоя забота уже позади.

Петр опять:

– А к чему спереди?

– Значит, забота тебя впереди дожидается, – ответил дед.

– А к чему, если спереди и сзади свербит?

Дед улыбнулся и произнес с растяжкой:

– Значит, пришло время голову мыть…

Трофимыч улыбнулся, и улыбка разбежалась мелкими лучиками по его лицу…