Алкашка

Заседание комиссий по делам несовершеннолетних и борьбы с алкоголизмом закончилось. Люди выходили из здания Совета недовольные, переругивались и возмущенно выговаривали – вот, мол, в такую горячую сенокосную пору отрывают от дела. Разбирайся с алкашкой, с этой непутевой бабенкой, которая пропила и себя, и мужа, и детей своих.

Вскоре вышла на крыльцо и Рита, в слезах, с распущенными волосами. Я знал ее, и мы разговорились…

Сама она была из семьи трезвой и трудолюбивой, но после семи классов уехала Рита в город. Встретила парня, а вскоре и новая семья появилась.

Муж был единственным сыном у родителей и ни в чем не нуждался, не нуждалась и его молодая семья. Можно считать, что четыре зарплаты шли в одни Ритины руки. А когда обзавелись всем, стали появляться лишние деньги. Как пристрастились к питью, не заметили. Сначала Рита брала сама сладкие наливки и слабые вина. Выпивали дома, за столом, а когда покупать вино начал и муж, то веселая жизнь стала втягивать все больше и больше. Появились друзья, такие же любители повеселиться.

«Мои подруги были беднее, имели в доходе одну свою зарплату. Одни ушли в комсомольскую работу, а некоторые посвятили себя учебе – кто в институт, кто в техникум подался. А у нас с мужем все при себе, всего хватает и, казалось, лучшего и желать нечего. Думали, это на всю жизнь… Потом перевели родителей мужа в другой город, а может, они и сами переехали. Сначала мы обрадовались, что квартира за нами и стало в ней просторно, да и полная свобода радовала.

Появилась дочь, забот прибавилось. Через три года сын родился, позже еще один. Отцу радость и забота – он выпивать бросил и все дома с детьми возился, а я все тянулась к стопке.

Вместе с заботами росли и расходы на детей. Мне бы остановиться да бросить эту заразу – а я никак. Сама понимала, что гибну, а остановиться, сил нет. А тут перестройка пошла – нужды больше стало. Муж и бил меня, и денег не давал, сам все покупал для детей. Тогда я стала вещи продавать, менять всякие безделушки на вино.

Через пару лет остались мы с милым как в шалаше: квартира большая, а все стены голые, койка да стол. Дети оказались без присмотра, придет муж с работы, а меня нет, дети голодные… Бился-бился он, и уговорил переехать ко мне в село, к моим родителям, все надеялся на перемену. Приехали, стали работать, ну, думаю, наладилась жизнь наша, мать за детьми присматривает, мы с мужем на работе. Деньги снова стали появляться.

Однажды мне премию дали на день животновода, пропила я ее… Так с тех пор и понеслось. Мать меня все уговаривала да плакала, отец ругался, иногда бил. Муж упрашивал, но не бил, а, в конце концов, развелся и, забрав старшего сына, уехал.

.А потом умерли родители, и осталась я совсем одна. В прошлом году пришел к нам в село из заключения один выпивоха, по пьяной лавочке и сошлись с ним. Пропиваем все, что заработаем по обоюдному согласию и без скандалов. Только вот какие-то комиссии досаждают, сильно ругаются – за детей. А сейчас решили лишить меня материнских прав, теперь труднее будет… В колхозе заработки маленькие, так мне хоть за детей давали, а теперь и этого не будет…»

В окно почтового отделения изнутри постучали, приглашая Риту зайти. Она встала, тряхнула головой: «Зовут деньги получить на детей, пойду. А ты не переживай за меня, а то вон слезы навернулись, никто теперь уж мне не поможет. На дне я…» Она ушла, а я остался. Видел потом, как Рита шла в сторону магазина, а следом плелся ее сожитель. Вскоре от магазина отделилась уже целая компания и направилась в сторону колхозной кочегарки. Улица опустела, стало тихо и безлюдно. Все, кто держал на плечах свою жизнь и судьбу колхоза, были на сенозаготовках, в селе остались лишь старики, инвалиды, дети, да те, кто крепко держался за бутылку. Показалась и побирушка Анисимовна. Она вытащила что-то из сумки и стала жевать. Из кустов вылезла собачонка и, уставившись на Анисимовну, заскулила. Та бросила ей кусок. Собачка, схватив хлеб, скрылась в зарослях.

Я задумался и не заметил, как появилась на улице худенькая девчонка с грязными и нечесаными волосами в длинной майке, за подол которой держался мальчик, наверное, братишка. Он то и дело повторял: «Нянь, «ись», нянь, «ись». А няня сама была, видимо, голодна и только утирала глаза кулачком, всхлипывала и не находила слов для утешения брата. Увидев их, Анисимовна заговорила: «Девонька, а девонька, отчего это мальчик твой ревет? А-а-а, есть хочет, ну, иди, «прянец» дам». Мальчик отпустил подол майки и подошел к Анисимовне, та протянула мальчику пряник. Старуха достала стакан с маслом, зачерпнула оттуда на хлеб, протянула девочке, та стала есть. «Вы не Риткины дети-то будете? Так она вон со своим хахалем пошла в кочегарку. Милицию надо вызвать, поди, пусть ворон их заберет, «вражаки» бесстыжие». Дети пошли к кочегарке, я не выдержал и пошел за ними.

Из кочегарки доносились пьяные голоса: «Милый ты наш литератор, то ли помнишь, как приходил к нам на урок с похмелья или пьяный? Мы тебе все прощали за то, что ты так здорово читал стихи Есенина. Ну-ка, сейчас прочти. Или забыл?» Литератор отозвался: «Помню, можно и прочесть».

Разговоры стихли, и он стал читать:

«Я московский озорной гуляка.

По всему Тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку…»

Потом он, видимо, обнял какую-то женщину, та хихикнула и проговорила: «Поздновато, дорогой, поздновато. Все прошло, как с белых яблонь дым. Читай еще что-нибудь из Есенина, если помнишь и охота. Или тебя другие дожидаются?» Тот ответил: «Ни за что я не променяю такую компанию». Он прокашлялся как ученик у доски и продолжил:

А когда ночью светит месяц,

Когда светит… черт знает как!

Я иду, головою свесясь,

Переулком в знакомый кабак.

Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю стихи проституткам

И с бандитами жарю спирт.

Потом немного передохнул и продолжил:

Сыпь, гармоника. Скука… скука.

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука,

Пей со мной.

В кочегарке захлопали в ладоши и оживились. Дружок кочегара Володя командовал: «Ну, коли так, наливай».

Слышно было, как чокались, а, выпив, крякали и отдувались. Тамара, я ее узнал по голосу, спросила: «Володька, а где ты денег добыл? С утра бегал по своему краю, никто на бутылку не одолжил, а сейчас вон полную сумку притащил».

Тот ответил: «Да спасибо Капустину. Получаю я газету местную, а там стихи его. Да вот, кстати, и она со мной, прихватил на закрутку. Сейчас прочитаю:

Я еще мало жил, но много пил.

По пьянке мастером давно я в высшей лиге.

Вчера я, кстати, ваучер пропил —

Продал очкастому какому-то барыге.

Ну вот, стало быть, как только прочитал и подумал: а почему бы мне свой не просадить? Вот спасибо-то, хорошие стихи, лучше всех в районе». Стали чокаться опять. А потом послышался голос Люси, которая неизменно сопровождала Тамару: «Смотрите, а тут и про нас с вами написано:

А мы еще вина возьмем – любую марку.

Какой-нибудь дешевенький «Агдам».

Где выпить? А пойдемте в кочегарку,

Там пить никто не помешает нам».

Послышался пьяный дружный смех, и кто-то проговорил: «Во, все верно, и, кстати, если кто-то нас отсюда погонит, так вот газету покажу. Вот, мол, по кочегаркам можно». Потом отозвалась Рита: «Вы неправильно их понимаете, над ними плакать надо». Послышался мужской голос: «Ну и плачь, если охота, а я делаю, как пишут вот тут:

Дай-ка я наполню Стакан.

Пока есть самогон.

Во как! А мы богаче, у нас беляк есть, самогон не употребляем». Тамара проговорила: «Что ни говорите, а правильно написано. Разве не так, вот смотрите: «как опохмелишься, жить хорошо, ребята!»

Володя поддержал ее: «Ребятушки, я без похмелья не могу, а похмелье штука тонкая, чуть промазал, и понеслась очередная пьянка, тогда пиши – пропало».

Послышался голос незнакомого мужчины, вероятно, это был обмуровщик котлов, приглашенный из райцентра, спец своего дела: «Ну, вот Черепанов выкручивается. Пишет, что не все темное, что безобразно. Во как! Только за каким же чертом это безобразное пропагандировать? Пишет, нужно настроить людей на воспитание… Он что, не видит, что во всех удивительных и восхитительных стихах нет ни единого слова осуждения, ни пьяниц, ни алкоголиков. И не надо защищать хоть и не темное, но безобразное. Помню, как в школе учили: тем любезен буду я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал. Вот в чем суть поэзии и прозы. Грамотеи несчастные! Россию рвут, шакалы, растаскивают кусками. Она в агонии, смертельно замучена, а вы еще тут стараетесь ущипнуть, больно ей сделать. Очнитесь, посмотрите, что вы творите, «очухайтесь!» Выслушав монолог человека со стороны, Володя ответил: «Сейчас допьем, потом будем чухаться. Наливай, Василий». Дети Риты подошли к крану, из которого капала вода, присели к стенке и стали ждать.

Потом появилась Люсина мать, заругалась: «Пропасть какая-то, да и только». Она стала утирать влажные от слез глаза краем фартука. Подошел Тамарин муж с монтерским ремнем на шее, спросил: «Моя, тут?». Я кивнул головой. Он закурил и с горечью проговорил: «Красива ж, подлюга. Рука не поднимается, убил бы. Пока в командировке был, стерва, продала корову, вот допивает ее. Вот сука, так сука. Ну что мне с ней делать?» Неожиданно запел: «В высоком ущелье Дарьяла царица Тамара жила… Мужа первого пропила, Детей пропила, с десяти работ выгоняли и все не унять».

К кочегарке подъехала передвижная электросварка. Сварщик, Ритин брат, спросил: «Это что тут за люди? Меня прислали котел варить…» Поняв в чем дело, спросил: «Сестра здесь?» Не дожидаясь ответа, он быстро подошел к двери, резко дернул ее на себя: «Ну, шалупонь, поганая, выметайся отсюда…» Вперед вышла Люся, потрясая газетой, завопила: «Вот тут написано, что можно пить по кочегаркам. Чё, ты, чё, ты?» Сварщик схватил газету, прислонил к Люськиному лицу. Та попятилась и упала в чан с глиняным раствором. Повернулся к Рите: «И ты тут? Тебя же лишили материнства, оформляют дело в ЛТП. Очнись, змеюка. Все звери своих детей защищают, а ты… В колодец потаскуху, пропойцу посажу, в колодец!» Рита прошмыгнула мимо брата и побежала к дверям, но при повороте споткнулась об обломки кирпича и ткнулась лицом в шлак. Брат подошел к Рите, взял ее за ногу, вскинул на плечо. Ритина голова болталась, касаясь золы. Слышно было, как она приговаривала: «Только в колодец не надо…»

Я вспомнил, как на похоронах матери Рита напилась и, забравшись на стол, стала наплясывать. Братья связали ее и в бадье спустили в колодец на пятнадцать минут. Сразу отрезвела Рита. А потом убежала и не появлялась дома неделю.

…Нищенка Анисимовна, взмахивая руками и пересыпая слова матом, приговаривала: «Алкашка, до чего дожила, ах, дети, ай, детишки-то. Ай-яй-яй». По пыльной дороге, следом за сварщиком, семенили дети: «Мама, мама, мама…» По худеньким чумазым личикам катились крупные слезы: им очень жаль было свою маму…