Драка

Сегодня у Антипкиных сразу три праздника:

Во-первых, жена Антипкина Ивана – Галина Андреевна – после двух дочерей родила сына, и это была главная причина для торжества. Другой причиной стали октябрьские праздники. И, наконец, поводом для застолья было возвращение младшего брата Александра после окончания юридического института.

…Осень стояла для наших мест обычная – теплая и красивая. На горах трава пожухла, но во дворе было зелено: узколистый вяз не сбросил листву, а листья яблонь и берез устилали землю разноцветным ковром.

В саду были расставлены столы и скамейки. Столы заставлены по-сельски – богато. Одну половину села сюда пригласили, другая – пришла сама, и не разобрать было, кто гость званый, а кто прибыл попутно. И можно было понять – в наше дефицитное на алкоголь время кому не охота напиться на «халяву»? Благо, Антипкины были щедры.

Радостно и шумно поздравляли Галину Андреевну с сыном, иногда, правда, поздравляли и Ивана. Тот был доволен судьбой и гостями, пил со всеми вместе и вскоре не стал замечать гостей и не руководил застольем. Всем заправляла жена, Александр же обеспечивал музыкальную часть и руководил танцами. Потом появились два гармониста и баянист. В сухом осеннем воздухе музыка, песни, поздравления и крики разносились далеко по селу. Плясали просто так, плясали с выходом, плясали с припевками. Галина с дочерьми меняла закуску на столах, когда Иван сошел с круга и усевшись за столом, решил вздремнуть.

Справа от него сидели непьющие – трезвенники, язвенники и те, кому противопоказано спиртное. Они жевали, чокались, но не пили, а пели и беседовали.

Вскоре хозяина уложили спать под яблоней, на разостланной дохе. Он быстро уснул вместе с другими мужиками, прямо в саду, под яблоней.

Когда Иван проснулся, часа через два, кума поднесла ему ковш с водой и полотенце, заставила умыться, после чего кум подал полстакана водки. Но Иван водку отстранил, с радостью приняв стакан горячего сладкого чая. И, попивая, прислушался к разговору. Мужики, обрадовавшись Ивану, выпили несколько раз, заговорили еще громче. Как ни крутились, и как Иван ни старался, не удалось избежать политической темы.

– Сейчас, – рассуждала кума, – говорим, что нас коммунисты довели до застойной жизни, а если выгонят ельцинскую бригаду с постов, то всех демократов просто проклянут.

Григорий, Ивана напарник, поддержал:

– У меня из головы не выходят слова какого-то писателя, будто Иван Грозный, как историческая фигура, есть высокая гора, а царь Федор – не только не гора, но и не ровное место, а яма. А что же будут говорить о наших правителях завтра, когда о них сегодня никто не сказал доброго слова?

Василий, сосед Ивана, продолжил:

– Как же не критиковать? Газеты пестрят сообщениями, что Россия ходит по миру и побирается: дайте, пожалуйста, денежку на пропитание, корочку хлеба. Прямо какая-то инвалидка. Позор!

Тут отозвался дед Василий Гаврилович, с большой деревянной трубкой во рту:

– Я что-то не пойму – все кричат, что нам многие помогают, гуманитарная помощь поступает от капиталистов… А я ни одного доллара, ни одной крошки так и не видел…

Тут Иван не выдержал:

– Правильно, дедуся, гуторишь. Кто долги будет отдавать, когда их обратно потребуют? Я так считаю: пусть отдают те, кто ими пользовался и кто получает чужую денежку. А я платить не буду. Ельцин с дружками берет – ему и рассчитываться, а если не хватит, пусть отрабатывает.

Иван повернулся к Александру:

– Ты книжек начитался – что скажешь?

– Все долги лягут на плечи народа, значит, тебе их и отрабатывать, – ответил тот.

Иван разозлился:

– А я все равно не буду!

Александр пропустил злость Ивана:

– А ты и не заметишь, как отработаешь…

Иван обнял голову руками:

– Ужасно, ужасно… не пойду на работу, и покупать ничего не буду.

Тут отозвался кум:

– Ну, тогда ложись и «помирай».

– Что же делать-то? – не сдавался Иван. – Всегда в кризисной ситуации находились люди, которые задавали себе три вопроса: что происходит, кто виноват, и что делать?

Семнадцатый год был, и другие годы были. Пугачев отвечал, Разин, Ленин отвечал, в гражданскую войну весь народ отвечал…

Иван замахал руками:

– «Пшёл», «пшёл» вон, нечистая сила. Избави, господи, от лукавого. Спаси и сохрани нас и детей наших. Замолчи, не накликай беду на головы наши.

Изумленный поворотом дела Александр примирительно проговорил:

– Я замолчу, но долги все-таки тебе платить.

– Нет, – не сдавался Иван, – я стану копаться в земле только для себя.

– И за землю тоже надо платить.

– А я спрячусь, в каком-нибудь логу и буду жить только для себя. Как Лыковы в тайге.

– Да ты не выдюжишь. Да и мало таких граждан найдется. Не велика потеря… – заметил Александр.

Иван вскочил из-за стола:

– Ты, книжник, не крутись, говори, что делать мужикам?

– Как что делать? Если ты «быдло», а не господин, то на тебе пахать надо.

Иван побледнел, весь сжался, потом встал, плюнул в кулак и с размаху ударил Александра в лицо. Тот ойкнул, закрылся руками, кровь брызнула на стол. Иван размахнулся вновь, но кума повисла на его руке, и тот как-то сразу затих. Потом сказал:

– А еще грамотный, книжки читаешь. А чего делать, не говоришь. Видимо, напрасно я тратил деньги на твое учение…

Утром гости пришли похмелиться. Выпавший за ночь снег лежал слоем на столах и скамейках. Гости смахнули снег, уселись. Иван принес водку, а Галина двухмесячного зажаренного поросенка. Мужики громко восклицали и радостно лезли целовать хозяйку. Первые стаканы выпили по команде кума, еще раз поздравили Ивана и Галину с сыном. Потом пили, кто сколько мог.

Потом дед, выпустив облако дыма, сказал:

– А вы, «оболтусы», как ни хвалитесь, многие в душе успех ГКЧП желали…

И неизвестно было бы, кто сейчас торжествовал. И если бы янаевцы победили, люди больше бы торжествовали. Вспомним, мужики, как Горбачева вытолкали в спину…

Все притихли, наблюдали за развитием событий, безучастно, безразлично.

Иван не удержался, спросил:

– А кто ж вернет нас к прежней жизни?

Кум ответил, как о давно решенном:

– Коммунисты…

Разговор как-то разом оборвался, и гости вновь взялись за стаканы с водкой. Хозяин поднял стакан, хотел пригласить, всех выпить, но, широко улыбнувшись, крикнул в сторону дороги:

– Эй, Петруха, заезжай!

Петр повернул коня к ограде, и тот, перемахнув ее, остановился перед столами. Мужики одобрительно загудели. Петр спрыгнул, стал здороваться со всеми за руку. Подойдя ко мне, сел рядом:

– Э-э-э, «писарчук», и ты тут. Ну, как дела?

– «Обрыдла» политика, расскажи что-нибудь. Что у тебя, где ты?

– Убрали меня с конюхов. Посылали на телят, а я не пошел. Какие теперь мне телята, коли шестой десяток подходит. Ну, говорит бригадир, если не телята, то и с конюхов уходи. Я и ушел. А вот перед праздником меня назначили объездным в другой бригаде…

Он налил полный стакан водки, пил медленно, со вкусом, потом захрустел огурцом.

– А как дома, – поинтересовался я.

– А что дома, – ответил он, – праздник большой, а водки мало. Что из «Алекса» привезли, тем и обошелся. Вчера весь день один дома гулял, а сегодня увидел нашего торгаша – обматерил. Что ж ты, говорю, сукин сын, машину-то в Барнаул порожняком сгонял? Ну а вечером пришел к сватам, а они с внуком младшим воюют. Кое-как угомонила его бабка, и отнесла в кровать. А внук опять зашумел. Сватья, видимо, умаялась, позвала меня: «Поговори с ним Христа ради». А сама на внука: «Да угомонись ты, вражина этакая, сейчас зайдет волк, отдам тебя ему, пусть съест».

Я заглянул в спальную и зарычал: «Тихо ты, а то съем», – и затряс волчьей шапкой. Тот замер, прижался к бабке и вскоре заснул. Во! Теперь мной, как когда-то милиционером, детей пугать стали.

Мужики, что нас слышали, засмеялись. Я взял в руки Петрухину шапку, она действительно была из волчьей шкуры – роскошная, пышная. Иван погладил ее:

– Красив, зверюга. Помолчал, подумал и добавил:

– Этот заставит себя уважать. Как вспомню его взгляд, так дрожь по спине пройдет, а душа похолодеет. Не приведи, господь, встретиться с таким в степи.

Отпил из стакана, пожевал кусок поросятины, добавил:

– Не до демократии там. Не то, что тут разболтались…

Похмелье перешло в продолжение пьянки, и никто не вспомнил про вчерашнюю драку. Ну и дай бог!